(Москва)
ПРОГНОСТИЧЕСКАЯ НАРРАЦИЯ: К РАЗРАБОТКЕ ПОНЯТИЯ
Нарративный дискурс отсылает к цепочке событий, предшествующих акту рассказывания. По утверждению Д. Германа, нарратив представляет собой репрезентацию «структурированного временного хода определенных событий» [Herman 2009] <перевод здесь и далее наш. – А.А.>. Дж. Фелан и П.Дж. Рабиновиц определяют нарратив как речевой акт, в котором «кто-то сообщает кому-то с определенной целью о том, что случилось» [Phelan, Rabinowitz 2012]. В этой связи нарратив о будущем представляется парадоксальным образованием, которое, тем не менее, широко представлено в различных коммуникативных практиках.
Нельзя сказать, что современная нарратология совершенно равнодушна к занимающей нас разновидности повествования. Однако интерес исследователей в основном касается решения прикладных задач, а не постановки фундаментальных вопросов. Отметим статью «Оформляя будущее через нарративы: третий сектор, искусство и культура» [Isserman, Markusen 2013], авторы которой размышляют о потенциале применения нарративных инструментов к практикам планирования. В монографии Л. Самимиан-Дараш «Неопределенность согласно замыслу: подготовка к будущему с помощью сценарной технологии» [Samimian-Darash 2022] оценивается использование прогностических повествований в работе корпораций.
В то же время обращают на себя внимание довольно редкие работы, которые все же направлены на раскрытие основополагающих принципов построения нарративов описываемого типа. М. Карри в книге «Неожиданное: темпоральность повествования и философия удивления» [Currie 2013] рассматривает вопрос о том, как истории влияют на представление человека о времени и, в частности, как они обусловливают концептуализацию будущего. С целью иллюстрации своих идей Карри предлагает анализ романов «Тонкая работа» С. Уотерс, «Никогда не отпускай меня» К. Исигуро и «Предчувствие конца» Дж. Барнса.
Следует также упомянуть книгу «Будущее как сюжет: Статьи и материалы» [Будущее как сюжет 2014]. В центре внимания авторов – варианты моделирования будущего в литературе и искусстве. Нельзя сказать, что перед нами собственно нарратологическое исследование, однако на уровне проблематики и предмета изучения оно может быть поставлено в один ряд с обозреваемыми работами.
Исследователей интересует еще один уровень прогнозирования, который характеризует активность читателя. Так, К. Кукконен в статье «Присутствие и предвидение: каскады читательского познания» [Kukkonen 2014] отмечает, что процесс когниции является локальным и ограниченным: доступность окружающего мира субъекту познания зависит от прогностических, вероятностных суждений о том, как могут сложиться обстоятельства. Через «каскады» таких вероятностных суждений рецепция нарратива согласуется с динамикой повествуемой истории.
Подводя промежуточный итог, отметим, что прогностическая наррация изучается в двух аспектах: риторическом и гносеологическом.
Первый реализован в процитированной выше работе Карри. Ученый заявляет, что повествование о будущих событиях «функционирует в соответствии с темпоральной структурой, совершенно отличной от той, которую мы обычно предполагаем для него. Эта темпоральная структура – будущее совершенное время (future perfect), которое относится к тому, что ждет впереди, но уже завершено, не к тому, что произойдет, а к тому, что уже произошло» [Currie 2013]. Рассказывая о будущем, мы словно говорим о прошлом, точнее – о том, что будто бы уже случилось на протяжении какого-то отрезка времени в будущем. В таком нарративе события координированы относительно намеченного «горизонта», к которому они движутся, как в «классическом» повествовании о прошлом события приближаются к точке начала рассказывания о них.
Гносеологический подход смещает акцент с формально-структурного на смысловое измерение прогностической наррации. Согласно нейрофизиологической теории интеллекта Дж. Хокинса, прогноз напрямую связан с памятью: знание о прошлом формирует инвариантные «образцы» для построения разного рода предвидений, помогающих сориентироваться в окружающей реальности, сделать её более предсказуемой, понятной, безопасной [Хокинс 2016]. Воображая потенциальное будущее, мы неизбежно ориентируемся на опыт прошлого. По утверждению Л.Е. Муравьевой, «именно рассказы о прошлом несут наиболее оперативную информацию о сценариях развития событий и помогают спрогнозировать будущее под влиянием моделей историй, хранящихся в коллективной памяти» [Муравьева 2018, 59]. Неизбежная трансляция мнемонически зафиксированных событий (воображаемых или реальных) – конститутивная особенность повествовательной деятельности. Прогнозируя, мы просто избираем другую, не ретроспективную, а проспективную модальность их презентации. В свете данного «закона» по-новому звучит вывод Е. Хорн в книге «Будущее как катастрофа: образы бедствий в современную эпоху»: «Если будущее может быть постигнуто только в форме нарративов, то эти нарративы определяют границы нашего отношения к будущему» [Horn 2018, 15].
Элементарный пример, иллюстрирующий означенный выше постулат о «вторичности» повествуемого будущего, – «микронарративы», формулируемые в экстремальных условиях. В рассказе А.П. Чехова «Волк» Нилов встречается с диким зверем и сразу же вспоминает несколько вариантов спасения – не изобретает, а именно вспоминает, словно воспроизводя их в «готовом» виде как нечто уже с кем-то когда-то произошедшее: «“Если я побегу, то он нападет на меня сзади, – соображал Нилов, чувствуя, как на голове у него под волосами леденеет кожа. – Боже мой, даже палки нет! Ну, буду стоять и… и задушу его!” <…> “Ударить по голове кулаком… – думал Нилов. – Ошеломить…”» [5, 41]. Строя прогноз, персонаж бессознательно черпает сведения из «фонда» общечеловеческих представлений об угрозах жизни и здоровью: «Он инстинктивно чувствовал, что от громкого крика может убавиться его сила, а потому кричал не громко…» [5, c. 42]. Схватка с волком завершается на тревожной ноте: перед гибелью зверь кусает героя. Рождается новый прогноз – заражение бешенством. Приехав к доктору Овчинникову, помещик делится с ним своими страхами: «Каждую минуту мне кажется, что я начинаю беситься. У меня вот револьвер в кармане. Я каждую минуту его вынимаю, чтобы пустить себе пулю в лоб!» [5, c. 44]. Охвативший Нилова ужас может показаться избыточным, мешающим адекватной оценке произошедшего, но он объясняется эмоциональным напряжением героя, неизбежным в экстраординарной ситуации. В конечном счете в адекватности пострадавшего не приходится сомневаться: доктор компетентно успокаивает пациента, и тот убеждается в отсутствии угрозы. От радости Нилов «обнял доктора левою рукой ниже талии, поднял его и пронес на плече из кабинета в столовую» [5, c. 45].
На наш взгляд, прогностическая наррация – это в первую очередь познавательный инструмент, а уже потом особый тип повествовательного высказывания. Литературный герой необязательно артикулирует свой прогноз, поскольку он может быть никому не адресован (Нилов не проговаривает, а продумывает различные сценарии, обращаясь лишь к самому себе), в отличие от привычных форм повествовательной дискурсии, предусматривающих хотя бы гипотетического слушателя / читателя.
Нарратор, в противовес герою, не нуждается в таком инструменте и, строго говоря, не может прогнозировать: он знает, чем закончится история – любые его предположения о предстоящем развитии сюжета сводятся к пролепсисам (в терминологии Ж. Женетта). Можно было бы сказать, что исключение составляют открытые финалы: повествователь / рассказчик предполагает, что же случится впоследствии, когда рассказанная история завершилась (вспомним конечные строчки «Степи», указывающие на открывшийся перед героем жизненный путь, который остался как бы за кулисами повествования: «Какова-то будет эта жизнь?» [7, 104]). Но здесь нарратор обычно апеллирует к опыту персонажа, вставая на его точку зрения (как в приведенном примере; еще один подобный случай – в «Даме с собачкой»: «Как освободиться от этих невыносимых пут? // – Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?» [10, 143]). В иной ситуации нарратор может «оборвать» повествование и без такого «оптического» переключения, однако тогда он манифестирует не столько возможность дальнейших событий, сколько нереализованную возможность дальнейшего рассказывания – в данном случае следует говорить о прогностической метанаррации. В качестве иллюстрации к этому тезису процитируем известный пассаж из «Евгения Онегина» А.С. Пушкина: «И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (не правда ли?) пора!» [Пушкин 1960, 177].
Прогностическая наррация имплицитно фигурирует во всяком повествовательном произведении: даже в сказочном нарративе персонаж условно мыслится как носитель сознания, который заглядывает по крайней мере в ближайшее будущее, чтобы совершить то или иное действие. Но самостоятельным предметом изображения рассматриваемый феномен становится достаточно поздно, когда в художественной словесности начинает проблематизироваться когнитивная деятельность субъекта. В русской литературе «первооткрывателем» подобной художественной стратегии оказывается Чехов [Катаев 1979]. Романистов XIX в. интересовали последствия нравственно-этических ошибок, совершаемых героями, – чеховская проза сосредоточена на познавательных ошибках и искажениях, совершенно необязательно имеющих роковой характер или вообще не оказывающих какое бы то ни было результирующее воздействие на внешнюю реальность. Мы приведем примеры из ранней прозы – они не столь широко освещены в исследовательской литературе и в то же время достаточно разноплановы, чтобы продемонстрировать ключевые особенности прогностической наррации.
Как было отмечено выше, прошлое – основной ресурс для нарративов о будущем. Однако прошлое в известной мере относительно, поскольку существует только в границах рассказа о нем. М.М. Бахтин подчеркивает, что повествование – это единство «события, о котором рассказано в произведении, и события самого рассказывания» [Бахтин 2012, 500] – одно не отделимо от другого, и наоборот. Прошлое не объективный феномен, наблюдаемый здесь и сейчас, но референт нарративного дискурса, а значит, оно довольно легко подменяется вымыслом, на основе которого неизбежно возникает ошибочная версия будущего.
В «Ночи на кладбище» герой-рассказчик испытывает ужас, очевидно, навеянный «Депре, Бауэром и Арабажи» [4, 294]. Находясь посреди могил, персонаж слышит чьи-то шаги и представляет себе страшную картину: «Мне казалось, что если я открою глаза и рискну взглянуть на тьму, то увижу бледно-желтое, костлявое лицо, полусгнивший саван…» [4, 295]. Герой теряет сознание, ощутив у себя на плече «холодную, костлявую руку» [4, 296]. В финале выясняется, что он был напуган «чьим-то псом» [4, 296].
Чеховский персонаж руководствуется в своих прогнозах мистическими историями об исполнении зловещего предсказания. В рассказе «Страшная ночь» Панихидин на спиритическом сеансе узнает о своей скорой гибели: «“Жизнь твоя близится к закату… Кайся…” // Такова была фраза, сказанная мне на сеансе Спинозой, дух которого нам удалось вызвать. Я просил повторить, и блюдечко не только повторило, но еще и прибавило: “Сегодня ночью”» [3, 139]. Вернувшись домой, герой обнаруживает посреди комнаты гроб. Персонаж спешит к Упокоеву, однако узнает, что такой же гроб появился и в комнате друга. Тем не менее, присутствие потусторонних сил не подтверждается. Гробы отправил приятелям Челюстин, испытывая финансовые трудности и опасаясь за сохранность своего имущества.
Тревожные ожидания героя после общения с духами описаны в произведении «Нервы». Ваксин боится встречи с призраками и, беспокойно ворочаясь в постели, дает волю фантазии: «В воображении его промелькнул перевернувшийся в гробу труп, заходили образы умершей тещи, одного повесившегося товарища, девушки-утопленницы…» [4, 12]. Вызов гувернантки (персонаж ожидал увидеть Осипа и не предполагал, что появится она) оборачивается совсем не таинственным курьезом. Розалия Карловна уверена, что хозяин разбудил ее с хорошо известной целью – тот долго убеждает немку в обратном, однако портит и без того плохое впечатление о себе, придя в ее комнату из-за неутихающего страха, и засыпает в конце концов на сундуке рядом с кроватью гувернантки, где Ваксина находит вернувшаяся домой супруга.
Прогноз может быть «отражением» не готической (как в приведенных примерах), а криминальной истории – именно ею увлекается землемер Смирнов из рассказа «Пересолил». Размышляя о поездке и наблюдая за возницей, он прокручивает в голове типичный сюжет о столкновении с разбойниками: «Какая, однако, здесь глушь! <…> Ни кола ни двора. Не ровен час – нападут и ограбят, так никто и не узнает, хоть из пушек пали… Да и возница ненадежный… Ишь, какая спинища! Этакое дитя природы пальцем тронет, так душа вон! И морда у него зверская, подозрительная» [4, 214]. Герой в целях предотвращения беды начинает угрожать своему собеседнику и транслирует ему тот же самый сюжет, только роли в нем распределяются противоположным образом: с точки зрения возницы, агрессором выступает пассажир. В итоге персонажи принимают друг друга за кровожадных преступников.
Предвидения на базе «животного», первобытного опыта, с одной стороны, и мистических легенд, с другой, – две крайности, между которыми расположена обширная группа прогнозов, обусловленных повседневной социальной практикой. На первый взгляд, житейские уроки – богатый эмпирический ресурс, минимизирующий просчеты в моделировании будущего. На самом деле это не совсем так, поскольку здесь чрезвычайно велики риски стереотипизации и гиперболизации – их жертвой как раз и становится чеховский герой.
Червяков из «Смерти чиновника» обеспокоен инцидентом в театре и считает себя обязанным извиниться перед Бризжаловым. Иван Дмитрич уверен: генерал сердится, а значит, намерен каким-то образом ему навредить (ведь так обычно бывает). Прогноз Червякова ошибочен, уже хотя бы потому, что генерал не его начальник, т. е. не имеет никакой возможности испортить жизнь Ивану Дмитричу (да и в противном случае не стал бы ничего делать из-за мелкого, ничего не значащего происшествия). Но таков чиновничий «сценарий»: «маленьким человеком» всегда недовольны – постоянная настороженность становится для него нормой существования.
В сценке «Пережитое» чиновник аккуратно (с конечным «ером», которого он обычно не использует) расписывается в листе, очевидно, адресованном начальнику. Внезапно герой слышит из-за спины голос Петра Кузьмича: «Хочешь, я тебя погублю?» [1, 468]. Выясняется, что для этого достаточно поставить кляксу рядом с подписью чиновника. Осознание угрозы вселяет в него непреодолимый страх – в очередной раз вступает в силу известная история о неминуемом начальническом возмездии. В финале Петр Кузьмич говорит, что всего лишь подшутил над коллегой, но чувство опасности продолжает витать в воздухе: «Пошутил… А все-таки могу… Помни… Ступай… Покедова пошутил… А там что бог даст…» [1, 469].
Чехов ставит под вопрос не только достоверность прогноза, но и его релевантность. Опасения чиновников нельзя расположить в одном ряду с гипотезами Нилова по поводу намерений свирепого волка. Травмы, природные катастрофы, эпидемии могут произойти независимо от действующих в обществе законов и правил, принятие которых только и делает кляксу опасной. Иными словами, прогностическое мышление участника социальных отношений функционирует в некой условной, конвенциональной «реальности», где игнорирование «опасности» может повлечь за собой гибель только ввиду психологических проблем «предсказателя» («Смерть чиновника»). На самом деле не всякое предвидение экзистенциально необходимо, зачастую когнитивные усилия направлены на сохранение сконструированного самим человеком универсума (общественного порядка), а не спасения жизни.
Прошлое не только подлежит повторению в прогностических повествованиях, но также служит необходимым причинным «фоном» для прогнозирования. Непостижимым для героя оказывается феномен, не идентифицируемый в рамках истории, не подлежащий «нарративизации», – некий фрагмент настоящего, выпадающий из каузальной цепочки событий, затерявшийся между прошлым и будущим.
В произведении «Страхи» персонаж-рассказчик говорит о самых пугающих вещах, которые он когда-либо встречал: мерцающем огоньке «в самом верхнем ярусе колокольни, в крошечном окне, между куполом и колоколами» [5, 187], проехавшем мимо товарном вагоне, и, наконец, о собаке, следовавшей за героем по пятам. Тревога персонажа вызвана тем, что он не в состоянии определить происхождения наблюдаемых явлений, т. е что-либо рассказать о них (а следовательно, построить спасительный прогноз). Как только эти загадочные явления получили повествовательную «мотивировку», страх пропал. Сторож без труда объяснил, откуда взялся одинокий вагон: «От товарного поезда оторвался. На сто двадцать первой версте уклон… на гору поезд тащит. Цепи в заднем вагоне не выдержали, ну он оторвался и назад… Поди теперь, догоняй!..» [5, 190]. Причина возникновение собаки тоже раскрылась: «Дома у себя я застал гостя, старого приятеля, который, поздоровавшись, начал мне жаловаться, что пока он ехал ко мне, то заблудился в лесу, и у него отстала хорошая, дорогая собака» [5, 191]. Только огонек остается для героя-рассказчика тайной.
В заключение добавим, что прогноз можно сопоставить с другими формами нарративной репрезентации будущего: планом, мечтой, гипотезой, предсказанием. Однако различия между ними носят градуальный характер (план предусматривает большую агентивность субъекта в предполагаемых событиях), обусловлены более или менее тесной связью между настоящим и будущим (мечта порой не требует никакой соотнесенности с текущем моментом, в отличие, скажем, от гипотезы), степенью перформативности (предсказание всегда адресовано другому, нередко произносится на публике, в то время как мечта сокровенна). Одним словом, понятие прогностической наррации способно служить родовым обозначением для всех способов предвидения посредством повествования.
Литература
Бахтин М.М.
2012 – Собрание сочинений: в 7 т. М., 2012. Т. 3. Теория романа (1930–1961 гг.).
Будущее как сюжет
2014 – Будущее как сюжет: Статьи и материалы. Тверь, 2014. (Время как сюжет; Вып. 3).
Муравьева Л.Е.
2018 – Нарративная репрезентация риска и коллективная память: к постановке проблемы // Новый филологический вестник. 2018. № 1(44). С. 57–68.
Катаев В.Б.
1979 – Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979.
Пушкин А.С.
1960 – Евгений Онегин // Собрание сочинений: в 10 томах. М., 1960. Том 4. Евгений Онегин, драматические произведения.
Хокинс Дж., Блейксли С.
2016 – Об интеллекте. М., 2016.
Чехов А.П.
1974–1982 – Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М., 1974–1982 (при цитировании произведений А.П. Чехова в скобках указываются номер тома, номер страницы).
Currie M.
2013 – The Unexpected: Narrative Temporality and the Philosophy of Surprise. Edinburgh, 2013. URL: https://www.jstor.org/stable/10.3366/j.ctt3fgrm7 (дата обращения: 09.01.2026)
Herman D.
2009 – Basic Elements of Narrative. Malden, 2009. URL: https://download.e-bookshelf.de/download/0000/5988/06/L-G-0000598806-0002339491.pdf (дата обращения: 09.01.2026).
Horn E.
2018 – The Future as Catastrophe: Imagining Disaster in the Modern Age / trans. by V. Pakis. NY, 2018.
Isserman N., Markusen A.
2013 – Shaping the Future through Narrative // International Regional Science Review. 2013. Vol. 36(1). P. 115–136.
Kukkonen K.
2014 – Presence and Prediction: The Embodied Reader’s Cascades of Cognition // Style. 2014. Vol. 48, No. 3, Cognitive Literary Study: Second Generation Approaches. P. 367–384.
Phelan J., Rabinowitz P. J.
2012 – Narrative and Rhetoric // Narrative Theory Core Concepts and Critical Debates / ed. by D. Herman et al. Сolumbus, 2012. URL: https://kb.osu.edu/server/api/core/bitstreams/cd01cdc5-6600-5b14-89b5-593bcb24d6af/content (дата обращения: 09.01.2026).
Samimian-Darash L.
2022 – Uncertainty by Design: Preparing for the Future with Scenario Technology. Ithaca, NY, 2022.