LIST OF CONTRIBUTORS

Chevtaev Arkadij A. — Cand. Sc. (Philology), an associate professor at the Department of Russian Philology and Foreign Languages, State Polar Academy (Saint Petersburg). Research interests: narratology, theory of lyrics, narrative structures in a lyrical text, creative work of J. Brodsky, A. Akhmatova, N. Gumilev, narrative models in the Russian poetry of the XX century. E-mail: achevtaev@yandex.ru

Dan Shen is Changjiang Professor of English and director of the Center for European and American Literatures at Peking University. She is on the advisory or editorial boards of the American journals Style and Narrative, the British Language and Literature, and the European JLS: Journal of Literary Semantics, as well as being a consultant editor of Routledge Encyclopedia of Narrative Theory.In addition to having published five books and more than one hundred essays in China, she has published about forty essays in North America and Europe in narrative studies, stylistics, and translation studies. Her book Style and Rhetoric of Short Narrative Fiction: Covert Progressions Behind Overt Plots is forthcoming from Routledge. E-mail: shendan@pku.edu.cn

Drach Inna G. — Cand. Sc. (Philology), an assistant at the Chair of Theoretical and Historical Poetics, Institute for Philology and History, RSUH. Research interests: montage narrative technique in literature; film narration; poetics of the genre of montage novel. E-mail: innadrach@googlemail.com

Fedunina Olga V. — Cand. Sc. (Philology), an associate professor at the Chair of Theoretical and Historical Poetics, Institute for Philology and History, RSUH. Research interests: typology and functions of dreams as an artistic form in the Russian literature in the XIXth and the first third of the XXth century; genres of crime literature (detective story, police novel, cape-and-dagger fiction, etc.). E-mail: olguita2@yandex.ru

Kazankova Ekaterina A. — Cand. Sc. (Philology), an assistant professor at the Department of Germanic Languages, the Faculty of International Relations, Belarusian State University. Research interests: particularity of indirect authorial narration in the contemporary German prose, representation of «the other’s» (indirect) speech and its modifications in narrative. E-mail: k.kazankowa@gmail.com

Kozmina Elena Yu. — Cand. Sc. (Philology), an assistant professor at the Department of the Russian Language, Institute of Fundamental Education, Ural Federal University named after the first President of Russia B. N. Yeltsin. Research interests: philosophical adventure fantastic literature of the 20th century; genre studies; the anti-utopian novel; methods of teaching literature. E-mail: klen063@gmail.com

Krivonos Vladislav Sh. — Doctor of Philological Sciences, a professor at the Chair of Russian and Foreign Literatures and Literature Teaching Methods of the Volga State Academy for the Humanities and Social Sciences; the head of the Literary Theory and History Chair of the Samara State Regional Academy. The author of the books (in Russian): The Reader Issue in Gogol’s Works (1981), «Gogol’s Dead Souls and Formation of New Russian Prose: Narrative Issues» (1985), Motifs in Gogol’s Fictional Prose (1999), Russian Literature in the 19th Century (2001), Gogol’s Stories: the Space of Meaning (2006), From Marlinsky to Prigov: Philological Studies (2007), Gogol: Issues of Creative Work and Interpretation (2009), Nikolai Gogol as a Hermeneutical Issue. A Collective Monograph (2009; joint authorship with O. V. Zyryanov, E. K. Sozina, et al.), «N. Gogol’s Dead Souls: the Space of Meaning» (2012). E-mail: vkrivonos@gmail.com

Poselyagin Nikolay V. — Cand. Sc. (Philology); a teacher at the Chair of the General Theory of Literature (the theory of discourse and communication), the Department of Philology, MSU. Editor of the Section «Theory» of the Journal «Novoye Literaturnoye Obozreniye» (from 2013). The main sphere of research interests: the history of Russian literature, narratology. E-mail: poselyagin@gmail.com

Syrov Vasily N. — Doctor of Sc. (Philosophy), professor, heads the Department of Ontology, Theory of Cognition and Social Philosophy of the Faculty of Philosophy, professor at the Department of the History of the Ancient World, Middle Ages and Methodology of History, the Faculty of History, National Research Tomsk State University. Research interests: narratology (limits of narrative, author and narrator, time in narrative, the fictional and factual in narrative), philosophy of history, historical cognition, ethics, mass culture. E-mail: narrat@inbox.ru  

Tataru Ludmila V. — Doctor of Philology, Professor at the Chair of the English language, Balashov Institute of Saratov State University named after N. G. Chernyshevsky. Research interests: the theory of narrative, in particular, the linguistics of narrative, cognitive narratology, narrativity of poetry, journalistic narratives. Besides, she deals with the stylistics of decoding, functional stylistics and linguistic cultural studies. E-mail: ltataru@yandex.ru

Troitsky Yury L., Cand. Sc. (History), is a professor at the Department of the Theory and History of the Humanities, Deputy Director for didactic methodology and history education, the Institute for Philology and History, RSUH. Specializes in the 19th-century history of Russia. Research interests: methodology of historiography, Russian cultural studies in the 19th century, egohistory as a historiographical problem, communicative didactics, history education. E-mail: troitski@gmail.com

Zhilicheva Galina A. — Cand. Sc. (Philology), an associate professor at the Department of Foreign Literature and Literature Teaching Theory, the Novosibirsk State Teachers’ Training University. Research interests: narratology, the theory of the novel, the theory of the comical, the history of the Russian literature of the 20th century. E-mail: gali-zhilich@yandex.ru 

Zuseva-Özkan Veronika B. – Cand. Sc. (Philology), doctoral candidate in the Chair of theoretical and historical poetics, Russian State University for Humanities. Research area: literary theory, self-conscious novel (metanovel), modern and post-modern fiction. E-mail: zuseva_v@mail.ru

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Дань Шэнь — профессор английского языка (программа исследований «Янцзы») и директор Центра европейских и американской литератур в Пекинском университете. Она является консультантом или состоит в редакционной коллегии следующих журналов: американских — Style и Narrative, британского — Language and Literature и европейского — JLS: Journal of Literary Semantics, а также редактором-консультантом Routledge Encyclopedia of Narrative Theory.Опубликовала пять книг и более ста статей в Китае, а также около сорока статей в Северной Америке и Европе по нарратологии, стилистике и переводоведению. Сейчас в печати находится ее книга Style and Rhetoric of Short Narrative Fiction: Covert Progressions Behind Overt Plotsкоторая будет выпущена издательством «Routledge». E-mail: shendan@pku.edu.cn

Драч Инна Геннадьевна — кандидат филологических наук, ассистент кафедры теоретической и исторической поэтики ИФИ РГГУ. Научные интересы: жанрология; повествовательная техника монтажа в литературе; киноповествование; поэтика жанра романа-монтажа. E-mail: innadrach@googlemail.com

Жиличева Галина Александровна — кандидат филологических наук, доцент кафедры зарубежной литературы и теории обучения литературе Новосибирского государственного педагогического университета. Научные интересы: нарратология; теория романа; теория комического; история русской литературы ХХ в. E-mail: gali-zhilich@yandex.ru

Зусева-Озкан Вероника Борисовна – кандидат филологических наук, докторант кафедры теоретической и исторической поэтики ИФИ РГГУ. Область научных интересов: теоретическая и историческая поэтика, жанр метаромана, литература модернизма и постмодернизма. E-mail: zuseva_v@mail.ru

Казанкова Екатерина Алексеевна — кандидат филологических наук, доцент кафедры германских языков факультета международных отношений Белорусского государственного университета. Научные интересы: специфика несобственно-авторского повествования в современной немецкой прозе, отображение «чужой» (несобственно-прямой) речи и ее модификаций в нарративе. Е-mail: k.kazankowa@gmail.com

Козьмина Елена Юрьевна — кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка Института фундаменталь­ного образования Уральского Федерального университета имени пер­вого Президента России Б. Н. Ельцина. Научные интересы: авантюрно-философская фантастика ХХ в.; жанро­логия; роман-антиутопия; преподавание литературы. E-mail: klen063@gmail.com

Кривонос Владислав Шаевич — доктор филологических наук, профессор Поволжской государственной социально-гуманитарной академии (Самара); профессор Самарской государственной областной академии (Наяновой). Автор книг: «Проблема читателя в творчестве Гоголя» (1981); «“Мертвые души” Гоголя и становление новой русской прозы: Проблемы повествования» (1985); «Мотивы художественной прозы Гоголя» (1999); «Русская литература XIX века» (2001); «Повести Гоголя: Пространство смысла» (2006); «От Марлинского до Пригова: Филологические студии» (2007); «Н. В. Гоголь как герменевтическая проблема» (2009 – в соавторстве с О. В. Зыряновым, Е. К. Созиной и др.); «Гоголь: Проблемы творчества и интерпретации» (2009); «“Мертвые души” Гоголя: Пространство смысла» (2012). E-mail: vkrivonos@gmail.com  

Поселягин Николай Владимирович — кандидат филологических наук, преподаватель кафедры общей теории словесности (теории дискурса и коммуникации), филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Редактор отдела «Теория» журнала «Новое литературное обозрение» (с 2013). Основная область научных интересов: история русской литературы, нарратология. E-mail: poselyagin@gmail.com

Сыров Василий Николаевич — доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой онтологии, теории познания и социальной философии философского факультета, профессор кафедры истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета (Томск). Сфера научных интересов: нарратология (границы нарратива, автор и нарратор, время в нарративе, вымышленное и фактуальное в нарративе), философия истории, историческое познание, этика, массовая культура. E-mail: narrat@inbox.ru

Татару Людмила Владимировна — доктор филологических наук, профессор кафедры английского языка Балашовского института Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского. Основная сфера научных интересов: теория нарратива, в частности, лингвистика нарратива, когнитивная нарратология, нарративность поэзии, журналистские нарративы. Кроме того, занимается стилистикой декодирования, функциональной стилистикой, лингвокультурологией. E-mail: ltataru@yandex.ru

Троицкий Юрий Львович — кандидат исторических наук, доцент; профессор кафедры теории и истории гуманитарного знания; заместитель директора ИФИ РГГУ по методической работе и историческому образованию. Специалист по истории России XIX в. Тематика исследований: методология историографии; отечественная культурология XIX в.; эгоистория как историографическая проблема; коммуникативная дидактика; историческое образование. E-mail: troitski@gmail.com

Федунина Ольга Владимировна — кандидат филологических наук, доцент кафедры теоретической и исторической поэтики ИФИ РГГУ. Круг научных интересов: типология и функции сна как художественной формы в русской литературе XIX — первой трети XX вв.; жанры криминальной литературы (детектив, полицейский роман, шпионский роман и др.). E-mail: olguita2@yandex.ru

Чевтаев Аркадий Александрович — кандидат филологических наук, доцент кафедры отечественной филологии и иностранных языков Государственной полярной академии (Санкт-Петербург). Сфера научных интересов: нарратология, теория лирики, нарративные структуры в лирическом тексте, поэтическое творчество И. Бродского, А. Ахматовой, Н. Гумилева, нарративные модели в русской поэзии XX в. E-mail: achevtaev@yandex.ru

SUMMARY

GENERAL NARRATOLOGY

N. V. Poselyagin (Moscow). Film as Object and Non-Object of Narratology.

Cinema is a synthetic kind of art that appeared as a merge of several others: visual and verbal ones. This is why it is difficult to include it into the narratological study: the questions are to what extent it can be the object of narratology and when other methods of analysis are needed for the research of cinema text. The article describes a few problems connected with including cinema into this conceptual domain and some possible modifications of narratological methods and terminology in relation to film as a peculiar type of text are proposed.

Key words: cinema; film; cinema text; cinema language; narratology; cinema narratology; point of view; montage; camera angle; focalization.

E. Yu. Kozmina (Ekaterinburg). The Character’s Manuscript as a Narratological Problem.

The article examines the narratological problem of finding textual indications of the narrative form of the work (the character’s manuscript) using the example of J. Finney’s novel «Time and Again». Depending on where they are found, main modes of depicting historical events are determined; conclusions are drawn about the «inner measure» (N. D. Tamarchenko) of historical adventure novel.

Key words: the character’s manuscript; the speech subject; narrator; teller; diegetic / non-diegetic narrator; historical adventure novel; Jack Finney; «Time and Again»; historical time; «inner measure» of the genre. 

SPECIAL NARRATOLOGICAL RESEARCH

V. B.Zuseva-Özkan (Moscow). The Post-Cervantes Metanovel and Novel with Authorial Intrusions (a Narratological Aspect).

This paper which is a part of the book about historical poetics of metanovel explores narratological aspect of the influence made on the novel by Cervantes’s «Don Quixote». Being the very first example of metanovel, «Don Quixote» set one of the lines of development of the European novel; this line includes not only metanovels proper but also the so-called novels with authorial intrusions. The whole of historical poetics of metanovel can be represented as the dynamics of achievement and non-achievement by the latter the metanovel status in different literary epochs. This dynamics is demonstrated through the example of one literary work, «La vraie histoire comique de Francion» by Charles Sorel.

Key words: metanovel; novel with authorial intrusions; comic novel; mystification; ambiguity of the author’s figure; didactics and fun; veracity and fiction.

V. Sh. Krivonos (Samara).Voids in the Narrative Structure of M. Yu. Lermontov’s The Hero of Our Time.

Summary: The article considers the theoretical problem of the role of voids in the narrative structure using the example of M. Yu. Lermontov’s «The Hero of Our Time». Functions of the border as a place of the hero’s existence and transition as the spatial form of his existence are analyzed.

Key words: narrative structure; voids; space; border; transition; Lermontov.

G. A. Zhilicheva (Novosibirsk). Particular Features of Focalization in B. Pasternak’s Novel«Doctor Zhivago».

This article studies the system of details in Pasternak’s novel «Doctor Zhivago»that have important functions in building the narrative intrigue.

 The visual code of the plot manifesting particularities of the narrator’s and the protagonist’s points of view, and the range of semantic elements (wolf — cloud — Blok — Magus) which are pointing to the narrative structure of the novel are analyzed.

Key words: focalization; detail; narrative strategy; intrigue.

O. V. Fedunina (Moscow). The Hero’s Conceptual Horizon in the Criminal Narrative: the Aspect of Genre.

The article poses a question about the correlatin between the relations of the heroes’ conceptual horizons and genre particularities of works belonging to the criminal literature. This aspect is viewed using the example of two leading criminal genres: classical detective story and «the victim’s investigation» that represent two opposite poles in terms of solving the problem of heroes-investigators’ conceptual horizons.

Key words: criminal literature; genre; conceptual horizon; point of view; focalization; plot; subject of investigation; classical detective story; thriller; noir; «the victim’s investigation».

E. A. Kazankova (Minsk, Belarus). The Indirect Authorial Narration and Direct NominationinJohn von Düffel’s Novel «The Best Years».

The article focuses on the specific character of textual interference in John von Düffel’s novel «The Best Years» (2007). This study is limited to the study of such forms of textual interference as figurally colored narration and quoted figural designation in the structure of narrative. This paper is focused on the analysis of semantics and structure of textual interference, as well as distribution of figurally colored narration and quoted figural designation. The article also addresses the degree of textual presence of figurally colored narration and quoted figural designation and degree of expansion / reduction of direct speech in them.

Keywords: textual interference; figurally colored narration; quoted figural designation; free indirect discourse; direct speech; indirect speech; narrative.

NARRATIVITY IN LYRICAL POETRY

A. A. Chevtaev  (St. Petersburg). The Plot and Story Structure of a Lyrical Narrative.

The article examines particularities of the plot and story organization of a lyrical narrative considering N. Gumilev’s, A. Akhmatova’s and O. Mandelstam’s poetical works. The analysis of narrative principles in acmeistic lyrical texts allows us to single out several types of relations between the story and lyrical plot: «external», «perceptive» and «syncretic» ones. These structures show that a story in narrative lyrical poetry stimulates dynamic development of lyrical condition as a leading principle of interaction on the axis «The Self — the Universe».

Key words: acmeism; lyrical subject; lyrical narrative; plot; story.

NARRATIVITY IN HISTORIOGRAPHY

V. N. Syrov (Tomsk). What historical narrative should be like?

The article tries to analyze and determine the prospects of research potential of historical narration. It is shown that the community of historians still perceives the production of historical texts as verbalization of untold stories. This type of narration can be called traditional narrative. It is shown that such an approach defines historical narratives only as a possible object of study, but not as an essential type of discourse. It is affirmed that modern historical narrative should be constituted not by the temporary framework and use of new literary forms, but by posing the problem (starting point), promotion of the hypothesis (intrigue and climax) and the explication of arguments (outcome).

Key words: narrative, traditional narrative, contemporary narrative, historical writing, author, narrator, reader.

ACTUAL INTERNATIONAL NARRATOLOGY

 Dan Shen (Beijing, China). Narratorial Unreliability: Types, Approaches, and Extensions.

This article offers a comprehensive discussion of narratorial unreliability. Starting with Booth’s pioneering attempt, it points out five characteristics of Booth’s theory, and discusses how Phelan refines and extends Booth’s distinction of different types of unreliability. The article then explores the nature and function of the rhetorical and cognitive/constructivist approaches to unreliability and reveals the essential relationship between the two approaches. This is followed by a discussion of unreliability in film and autobiography. The article also suggests topics for further investigation and further reading on unreliability.

Key words: unreliability; different types; rhetorical approach; cognitive/constructivist approach; extension to film and autobiography.

SURVEYS AND REVIEWS

L. V. Tataru (Balashov)The International Conference «Russian Trace in Narratology» (Balashov, November 26 — 28, 2012).

The review is devoted to the conference «Russian Trace in Narratology» organized by the Chair of Foreign Languages, Balashov Institute of Saratov State University named after N.G. Chernyshevsky and taken place in November 26 — 28, 2012. The conference had an interdisciplinary character and united specialists in various fields of humanitarian knowledge: literary theorists, linguists, cultural studies scholars, psychologists and pedagogues. Research paradigms of classical and postclassical theories of narrative were discussed with the focus on the Russian influence on development of narratology since the beginning of the 20th century.

Key words: «Russian Trace in Narratology»; programme of the conference; narrative; map of contemporary narratology; classical narratology; postclassical narratology. 

Л. В. Татару

(Балашов)

О МЕЖДУНАРОДНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «РУССКИЙ СЛЕД В НАРРАТОЛОГИИ»
(Балашов, 26—28 ноября 2012 г.)

Аннотация: Обзорная статья посвящена конференции «Русский след в нарратологии», организованной коллективом кафедры иностранных языков Балашовского института Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского и прошедшей в Балашове 26—28 ноября 2012 г. Конференция имела междисциплинарный характер и объединила специалистов в разных областях гуманитарного знания:  литературоведов, лингвистов, культурологов, психологов и педагогов. На форуме обсуждались исследовательские парадигмы классической и постклассической теории нарратива, с акцентом на влиянии концепций русских ученых на пути развития нарратологии с начала ХХ в.

Ключевые слова: «Русский след в нарратологии»; программа конференции; нарратив; карта современной нарратологии; классическая нарратология; постклассическая нарратология.

Конференция «Русский след в нарратологии», организованная коллективом кафедры иностранных языков Балашовского института Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского, стала первым российским форумом для литературоведов, лингвистов, культурологов, психологов и педагогов, на котором обсуждались исследовательские парадигмы классической и постклассической теории нарратива. Идейным акцентом конференции было влияние концепций русских ученых на перспективы, по которым развивалась нарратология с начала ХХ в., его целью — составление «карты» современной нарратологии. Разумеется, цель эта была стратегической, недостижимой в рамках одного мероприятия, но первичный, эскизный вариант этой карты все же получился — «локусы», отражающие ее междисциплинарный характер, зафиксированы в сборнике материалов конференции [Татару, отв. ред. 2012]. Другой, более частной целью конференции было привлечение внимания российских исследователей к достижениям западной нарратологии, чтобы дать им возможность по-новому оценить нарратив и нарративность как методологические инструменты и когнитивные феномены.

Оргкомитет конференции «Русский след» также дает представление о междисциплинарном и «топографическом» диапазоне нарратологии: в его состав вошли лингвисты (Л. В. Татару — профессор кафедры иностранных языков БИ СГУ (Балашов)), теоретики литературоведения (Б. Ф. Егоров — профессор, главный научный сотрудник Санкт-Петербургского Института истории РАН; В. И. Тюпа — профессор, заведующий кафедрой теоретической и исторической поэтики Института филологии и истории Российского государственного гуманитарного университета (Москва)), историки и культурологи (Урсула Ганц-Блэттлер, доктор Ph.D. по истории средних веков, докторант по исследованиям кино и телевидения, лектор Института социологии Санкт-Галленского университета (Швейцария); Шанталь К.-Ж. Д’Арси — профессор университета Сарагосы, учредитель Иберийской Ассоциации Исследований Культуры (IBSCS), член оргкомитета международной Ассоциации Исследований Культуры (ACS) (Испания)) и др.

Важнейшим моментом конференции было письменное приветствие в ее адрес Дэвида Германа, лидера современной мировой нарратологии, в котором он, в частности, сказал: «На самом деле, учитывая, безусловно, фундаментальный вклад русских теоретиков в широкую сферу нарратологии, конференция “Русский след в нарратологии” – давно ожидаемое событие <…>. Благодаря тому, что в программе заявлены доклады, посвященные важным аспектам истории нарратологии (русским истокам ее базовых понятий), широкому спектру модусов наррации (художественной прозе, поэзии, журналистскому дискурсу), разнообразным повествовательным техникам (mashups, Я-повествованию, авторефлексивному повествованию), а также целое созвездие академических дисциплин (литературоведение, педагогика, психология, исследования культуры), конференция обещает стать событием, формирующим особое научное поле. Я не сомневаюсь в том, что конференция даст перспективы, по-новому освещающие концепции русских аналитиков, от Проппа, Шкловского, Эйхенбаума и Выготского до Бахтина и Лотмана – концепции, без которых ни классической, ни постклассической нарратологии просто бы не было. Более того, конференция укрепит значимость и живую энергию современных исследований русских теоретиков и представителей международного нарратологического сообщества» [Герман 2012, 10—11] <Перевод с англ. наш – Л.Т.>.

В конференции приняли очное участие 32 человека, из них трое иностранных участников (из Швейцарии, Литвы и Италии). Дистантно в работе конференции приняли участие 20 человек, в том числе из Ирландии, КНР, Украины, Казахстана. Их статьи опубликованы в сборнике материалов конференции. Еще несколько человек официально зарегистрировались как слушатели и активно посещали все мероприятия. Один из них, московский композитор Михаил Осико, специально приехал для этого в Балашов и внес вклад в дело нарратологии, сделав профессиональную съемку всех событий конференции.

Конференция открылась пленарным заседанием «Классическая и постклассическая нарратология: русские истоки и тенденции их развития в российской и западной науке». После приветственного слова директора БИ СГУ, Аллы Валерьевны Шатиловой, на пленарном заседании были прочитаны следующие доклады:

Л. В. Татару. Формализм, деконструкция и постклассическая нарратология.

Б. Ф. Егоров. Тартуские структуралисты и создание сюжетов поведения роботов.

Л. Д. Бугаева. Нарратив, медиа и эмоции.

У. Ганц-Блэттер. Культура mashup в постструктуралистской перспективе рассмотрения нарратива.

Первый доклад задал начало коллективному повествованию, развернувшемуся затем на конференции. В своем докладе, после формулировки цели и задач конференции, мы попытались представить закономерности эволюции научной и культурной мысли, главным образом, XX—XXI вв., через диалектику соотношения цельности и фрагментарности, гармонии и хаоса. Нарратология в своем развитии отражает эти закономерности освоения человеком самого себя, окружающего мира и культуры и повторяет путь развития науки и культуры в целом. Важнейшими концептами историко-культурного контекста, в котором развивалась нарратология, являются, по мнению автора, «отчуждение» и «автоампутация» (последний был введен М. Маклюэном). Сопоставление западной и российской традиций филологического знания завершилось выводом о необходимости пересмотра исходных нарратологических концепций, созданных русскими формалистами, в свете достижений (и ограничений) западной постклассической нарратологии

Б. Ф. Егоров сделал уникальный доклад — он рассказал историю первого проекта исследований искусственного интеллекта, начатого в конце 1960-х гг. в Ленинграде и в Тарту. Вместе с Ю. М. Лотманом профессор Егоров был приглашен заведующим кафедрой кибернетики Ленинградского института авиаприборов, профессором М. Б. Игнатьевым, который получил задание изготовить роботов для отправки на Луну, для разработки подлежащих зашифровке сюжетов поведения роботов, которым предстояло работать в команде. Были получены первые результаты проекта — характеристики поведения машины, поведения как языка (как семиотической системы), метамеханизмов культуры как саморегулирующейся системы и т. д., но вскоре эти интереснейшие исследования были запрещены.

Л. Д. Бугаева, культуролог и литературовед из СПбГУ, в своем докладе поставила вопрос о языковой и / или ментальной природе нарратива. Л. Д. Бугаева отметила, что в когнитивной нарратологии нарративность текста конструируется на основе когнитивных параметров, когда структура отступает на второй план, а определяющую роль играет бессознательная психофизиологическая вовлеченность реципиента. Изучение процесса наррации эмоционального переживания происходит в исследованиях киноповествования, развивающих теорию С. Эйзенштейна, через понятие «enactment», которое означает телесное взаимодействие субъекта с окружающей его средой. Изложенная концепция была проиллюстрирована показом экспериментального проекта финского режиссера Пии Тикки, состоящего из ее фильма «Одержимость» (29 минут) и интерактивной инсталляции в режиме нон-стоп с несколькими экранами и биосенсорным интерфейсом. Эксперимент Пии Тикки показал, что зритель воспринимает эмоции через язык кинонаррации.

Урсула Ганц-Блэттлер рассказала об относительно новом понятии «культура mashup», который распространяется на разные практики ремикса, свободно использующие защищенный авторским правом материал — книги, музыку, кино и телевидение. Мэшапы представляются У. Ганц-Блэттлер «разговорными» продолжениями фикциональных миров, слишком узкими или устаревшими для тех, кто пытается актуализировать и оживить их. Подобные практики восходят к креативному отклику публики на так называемую женскую литературу (в качестве примера приводился новый литературный жанр «chicklit» — постмодернистская реплика популярных в прошлом романов Джейн Остин) и поп-культуру. Примером такого отклика является, в частности, фэн-фикшн, основанный на нарративах, циркулирующих в масс-медиа. Появлению и распространению мэшапов способствовала, по мнению автора доклада, концепция диалогизма М. М. Бахтина, переосмысленная затем в теории интертекстуальности Ю. Кристевой. Культура мэшап — это случай «группового» разговорного повествования, который бросает вызов структуралистским концепциям нарратива в силу своего нелинейного характера и бесконечности.

Затем, в течение трех дней, участники обсуждали доклады в секциях «Идейная база русского формализма и ее влияние на развитие теории нарратива», «Изучение художественного текста в рамках классической и постклассической нарратологии», «Нарративная журналистика и медиа-исследования», «Теория нарратива как методологическая парадигма педагогики, психологии и культурологи».

Обсуждая роль исходных концептов нарратологии в истории ее развития, участники говорили о концепте «изоляции» М. М. Бахтина как об одном из источников практики саморефлексивного повествования (Е. П. Тарнаруцкая, Самара), об отражении концепции иконического и словесного повествования Юрия Лотмана и теории актантов А. Ж. Греймаса в теории визуальной нарративности Мике Бал (Виеле Вишомирските, Каунас), о смене научных парадигм в нарратологии, обусловленной переходом от принципа достоверности к фальсификационизму и «повествовательности» (Д. С. Урусиков из Ельца) и т. д. Е. П. Тарнаруцкая раскрыла функции бахтинского концепта «изоляция» в книге Джона Барта «Заблудившись в комнате смеха» — сборнике рассказов, который воспринимается критиками как «роман, притворившийся сборником рассказов». Ирина Маркезини из Болонского университета сделала содержательный доклад в режиме телемоста о происхождении и развитии понятия «career implied author» — разновидности понятия «implied author» («имплицитный автор»), созданного Уэйнoм Бутoм, интерес к которому растет в постклассической нарратологии, особенно в так называемой «unnatural narratology». Докладчица привела развернутые аргументы в пользу факта, мало известного западным ученым (возможно, и отечественным тоже), — понятие «career implied author» родилось в среде русского формализма.

На секции по изучению художественного текста были сделаны доклады об особенностях повествования русской «прозы нового измерения» (С. П. Оробий из Благвещенска раскрыл их на примере романа М. Шишкина «Взятие Измаила»), о специфике нарративности англо-ирландской прозы (С. Е. Шеина, доктор филологических наук, Балашов), о полифонизме и авторских интенциях в романе Достоевского «Бесы» (А. Ф. Седов, доцент БИ СГУ), об отражении гендерной проблематики в повествовательной структуре романа Эмилии Бронте «Грозовой перевал» (С. Р. Матченя, Псков), о фоносемантической форме стихотворного текста как репрезентации его ментального пространства (Е. А. Братчикова из Балашова проиллюстрировала свою концепцию анализом лирических стихотворений русских поэтов начала XX в.), о репрезентации экзистенциальных мотивов в художественном тексте (С. В. Бессмертнова, аспирант БИ СГУ, представила принципы отражения философии экзистенциализма в нарративном дискурсе), о пространственной структуре романа Томаса Манна «Будденброки» (Н. Ю. Безе, Балашов) и др.

Участники и слушатели секции «Нарративная журналистика и медиа-исследования» обсуждали особенности неориторики медиадискурса как репрезентации современной картины мира (И. В. Анненкова, доктор филологических наук, доцент МГУ), историю нарративной журналистики в России (С. А. Бозрикова, аспирант БИ СГУ), грамматические средства временной референции в публицистическом тексте (А. Е. Чуранов,доцент БИ СГУ) и другие темы.

Программа заседаний секции «Теория нарратива как методологическая парадигма педагогики, психологии и культурологи» включала доклады по использованию нарративов в психоанализе и психотерапии (А. С. Коповой из Балашова), особенностям работы со смыслами в психологическом консультировании (М. С. Волохонская из Санкт-Петербурга), по возможностям использования категорий точки зрения, нарративного пространства и времени в практике обучения студентов иностранному языку (И. П. Морозова, Балашов), по историческому нарративу (доцент БИ СГУ Т. В. Платонова рассказала об исторических прототипах персонажей комедии Л. Н. Толстого «Плоды просвещения»). Одним из ярких эпизодов конференции стала презентация профессора Саратовской государственной консерватории имени Собинова Сергея Яковлевича Вартанова «Нарративные аспекты интерпретации трагедии И. В. Гёте «Фауст» в сонате Ф. Листа h-moll». В музыкальной гостиной купеческого дома (в филиале Балашовского краеведческого музея «Дом купца Дьякова») докладчик продемонстрировал и свое искусство интерпретатора исполнением сцен из сонаты Листа на рояле.

Программа была построена так, чтобы и приезжие участники, и принимающая сторона получили от этого мероприятия взаимную интеллектуальную выгоду. Помимо докладов и дискуссий, гости конференции и ее балашовские участники читали лекции, проводили семинары и экскурсии.

Так, Сергей Оробийдоцент Благовещенского государственного педагогического университета, прочитал в рамках конференции спецкурс «Русская литература начала XXI века» (14 часов). Его лекции были оригинальны и вызвали живейший интерес как у участников конференции, так и у студентов филфака: 1) «Нужно ли изучать современную литературу?» (Почему филологи избегают говорить о современной литературе? — Сегодняшний «литвед» рискует превратиться в «игру в бисер» — Как говорить о современности «по-научному»? — Как меняется художественный язык? — Где кончается литературоведение и начинается критика? — Выбор понятий для описания современности: не «структура», не «ризома», а — «матрица»); 2) «Новейшая литература: ориентация на местности» (Что такое литературный процесс сегодня и почему писатель часто в стороне от него. — Как различать «девяностые» и «нулевые» в литературе. — Почему современная литература «прозоцентрична». — Как рождаются и умирают жанры. — Фан-фикшн, сериалы, проекты); 3) «”Высокое” и “массовое” в современной литературе» (Почему читать массовую литературу полезнее (точка зрения Ю. Н. Тынянова). — Западные аналоги (Умберто Эко, Дэн Браун, Феликс Пальма). — Феномен Акунина и его эволюция. — Миддл-литература…); 4) «Роман – “король жанров” в современной литературе» («Романные» и «нероманные» времена в литературе. — Виктор Пелевин и Владимир Сорокин — главные романисты 1990-х. — Кто «спас» русский реализм в 90-е годы. — «Взятие Измаила» Михаила Шишкина как предчувствие нового романа. — Романное разнообразие «нулевых»: главные ориентиры); 5) «Поэтическое гетто» (Образ современного поэта и премия «Поэт». — Формат современной поэзии: от «толстых журналов» к соцсетям. — Почему «все» сегодня пишут верлибром. — Теория мнемонического бытования стиха. — Сможет ли поэзия еще когда-нибудь «собрать стадионы»?) и др.

Урсула Ганц-Блэттлер провела два семинара: «Система высшего образования Швейцарии и проблемы ее модернизации» и «”Fandom” <фан-сообщество> — его структура и особенности» — для студентов английского и немецкого отделений филфака. Профессор Б. Ф. Егоров — семинар для преподавателей филфака «Современное изучение наследия Ю. М. Лотмана»; Марина Сергеевна Волохонская, сертифицированный гештальт-терапевт психоаналитического сообщества «Интерналия» (Санкт-Петербург) — семинар «Место лакановского психоанализа в цикле психдисциплин» для преподавателей кафедр педагогики и психологии БИ СГУ. Д. С. Урусиков прочитал семинар «Теория нарратива: к понятию структурного регистра» для участников конференции.

В свою очередь, балашовские участники познакомили гостей конференции с историей и культурой города с помощью экскурсии «Балашов в контексте истории России» (провел ее заведующий кафедрой педагогики БИ СГУ Андрей Сергеевич Коповой), мини-экскурсии «История жизни купца Дьякова», где была проведена и одна из секций (провела экскурсию доцент кафедры истории БИ СГУ Татьяна Валентиновна Платонова) и семинара «”Большой, как солнце, Балашов” <«Большой, как солнце, Балашов» — строка стихотворения Б. Пастернака из его книги «Сестра моя, жизнь» (1917)> (Балашов в литературе)», который провели заведующий кафедрой литературы БИ СГУ, доцент Алексей Федорович Седов, доцент той же кафедры Екатерина Александровна Ясакова и студенты филфака. Все эти мероприятия были логически связаны с темой конференции и с ее междисциплинарным характером.  

Литература

Герман Д.

2012 — Приветственное письмо в адрес конференции «Русский след в нарратологии» // Татару, отв. ред. 2012. С. 10—11.

Татару Л. В., отв. ред.

2012 — Русский след в нарратологииматер. Международной науч.-практич. конф. Балашов, 26—28 ноября 2012 г. / Отв. Ред. Л. В. Татару. Балашов: Николаев, 2012. 272 с.

Дань Шэнь

(Пекин, Китай)

НАРРАТИВНАЯ НЕДОСТОВЕРНОСТЬ:
типы, подходы и перспективы исследования

Аннотация: В статье подробно рассматривается нарративная недостоверность. Вначале описываются первые исследования Бута, выделяются пять характеристик его теории, объясняется, как Филан уточнил и расширил разделение недостоверности на разные типы, проведенное Бутом. Затем рассматриваются природа и функции риторического и когнитивно-конструктивистского подходов к недостоверности, и выявляется существенное родство между двумя подходами. За этим следует описание недостоверности в кино и автобиографии. В статье также предлагаются темы для дальнейшего рассмотрения и библиография для последующей работы.

Ключевые слова: недостоверность; разные типы; риторический подход; когнитивно-конструктивистский подход; распространение сферы исследований на кино и автобиографию.

В нарратологии недостоверность, или ненадежность, — это характеристика нарративного дискурса. Если повествователь неверно или недостаточно полно сообщает о событиях и людях, интерпретирует и оценивает их, он является ненадежным или недостоверным. В литературных нарративах автор обычно использует нарративную недостоверность как риторическое средство, и только иногда она становится результатом авторской ошибки. В нелитературных нарративах недостоверность — это чаще результат авторского самоограничения.

1. Первые исследования Бута и последующая работа Филана

Понятие недостоверности было предложено Уэйном Бутом в «Риторике фикциональности» [Booth 1961], в которой он писал о сознательно заложенной в фикциональном тексте недостоверности. Бут рассматривает недостоверность в соотношении с понятиями имплицитного автора [Shen 2011] и нарративной дистанции. С точки зрения Бута, нарратор «надежен, если он говорит или действует в соответствии с понятием нормы, принятым в произведении (то есть с понятием нормы, принятым имплицитным автором), и ненадежен, если нет» [Booth 1961, 158—159]. Если читатель обнаруживает, что недостоверность закодирована в тексте имплицитным автором с целью создания иронии, значит, он распознал нарративную дистанцию между имплицитным автором и нарратором, и за спиной нарратора происходит тайное сближение имплицитного автора и читателя [Booth 1961, 300—309]. Трактовка Бутом нарративной недостоверности характеризуется следующим. Во-первых, он обращает внимание на то воздействие, которое оказывает недостоверность на все впечатление от произведения. Если нарратор не надежен, то «меняется все впечатление от произведения, преподносимого нарратором» [Booth 1961, 158]. Во-вторых, аргументы Бута обладают ярко выраженным этическим характером. Бут признает, что недостоверность связана с разнообразными риторическими приемами, но в его речи часто появляются выражения «добродетель» и «нравственное чувство». В-третьих, хотя в тексте недостоверность измеряется дистанцией между нарратором и имплицитным автором, в плане интерпретации нарративная недостоверность зависит от читательских выводов, поскольку она обычно свойственна гомодиегетическому повествованию, в котором читатель может выводить понятие нормы имплицитного автора только из слов нарратора и обнаруживать недостоверность в повествовании, только исходя из собственного авторитетного суждения [Booth 1961, 7, 239—240]. Воспринимая недостоверность нарратора, читатель, который разделяет авторскую иронию, может получать удовольствие, «в котором сочетаются гордость от того, что [он сам] обладает знанием, насмешка над невежественным нарратором и ощущение сговора с молчаливым автором» [Booth 1961, 304—305]. В-четвертых, поскольку недостоверная наррация разрушает «конвенцию абсолютной надежности», ассоциируемую с традиционным «всезнающим» повествованием, она может приводить к «потерям», как и к «приобретениям ради каких-то фикциональных целей» [Booth 1961, 175]. Потери включают в себя невозможность выйти за границы конкретного места действия, в особенности за границы видения ненадежного нарратора. Если нарратор сбит с толку, путь читательской интерпретации из-за этого может стать «затрудненным, рискованным» [Booth 1961, 239]. В-пятых, недостоверность могла бы породить в читательском восприятии «двойные, иногда противоречивые» эффекты. Например, когда в речи нарратора «обнаруживается ошибка, сама ошибка отталкивает нас», в то время как «акт честного саморазоблачения нас притягивает» [Booth 1961, 240].

В то время как Бут сосредотачивает внимание на сообщении неправильных сведений и этически неверной оценке, Джеймс Филан уточняет и расширяет его классификацию типов недостоверности [Phelan and Martin 1999; Phelan 2005]. Филан указывает на то, что нарраторы «исполняют три главных функции: сообщают, интерпретируют и оценивают; иногда они выполняют эти функции одновременно, иногда — последовательно» [Phelan 2005, 50]. Филан классифицирует типы недостоверности в свете этих трех различных функций, уделяя внимание трем разным осям, то есть оси фактов, оси ценностей или этики и оси знания и восприятия, последней из которых Бут уделил меньше внимания, чем двум другим. Филан распознает шесть типов недостоверности, которые подразделяются на две более широкие категории: 1) передача неверных сведений, неверная интерпретация (прочтение) и неверная оценка; 2) передача недостаточных сведений, неполная интерпретация (прочтение) и недооценка. Разница между категориями в основном представляет собой разницу между ошибочным и недостаточным. Хотя «быть недостаточным» тоже может значить «быть неверным», существует важное различие между этими двумя категориями, оправдывающее дальнейшую классификацию. Как поясняет Филан [Phelan 2005, 34—37; 49—53], передача недостаточных сведений связана с тем, что нарратор рассказывает нам меньше, чем знает; неполная интерпретация нарратором фактов истории связана с недостатком знания или способности воспринимать у нарратора; недооценка объясняется этической неспособностью нарратора следовать правильным путем. Что касается неверной информации, то неверное сообщение— это самообъяснимое понятие. В плане различий между неверной оценкой и интерпретацией, первая включает в себя недостоверность, «измеренную» по этической оси, в то время как последняя имеет дело с осью знания и восприятия. Иллюстрируя последний случай, Филан [Booth 1961, 51] приводит пример из романа К. Исигуро «Остаток дня», а именно заявление Стивена: «всякий объективный наблюдатель» поймет, что английский пейзаж — «наиболее радующий глаз в мире». Это неверная интерпретация, демонстрирующая его ограниченное знание о пейзажах в других частях света. Благодаря проведенной Филаном систематизации нам предлагается прекрасная и четкая классификация различных типов недостоверности. Важно, как подчеркивает Филан, что один тип недостоверности часто взаимодействует с другими. Например, недостаточная подача информации может быть результатом недостаточного знания нарратора или несовершенных ценностей, а значит, может сочетаться с неверной интерпретацией или оценкой. Но, конечно, нарратор может быть надежным в одном смысле и ненадежным в другом: например, очень часто случается, что нарратор излагает события достоверно, но неверно их интерпретирует и / или неправильно оценивает их (см. также: [Lanser 1981, 170—172; Phelan and Martin 1999, 96]).

2. Риторический и когнитивно-конструктивистский подход

У нарратива два базовых уровня –— история и дискурс (для более детального рассмотрения см. [Shen 2005 a]; [Shen 2002 & 2001]). Если ранние нарратологические исследования были сконцентрированы на структуре истории [см., например, Greimas [1966] 1983, Barthes [1966] 1975, Bremond 1973], со времени публикации очень влиятельной работы Жерара Женетта «Нарративный дискурс» [Genette [1972] 1980] все больше и больше внимания уделяется структуре дискурса. Как важная черта гомодиегетического нарративного дискурса, «ненадежность / недостоверность» постепенно превратилась в ключевое понятие в нарратологических исследованиях. Как мы увидели в положившей начало размышлениям на эту тему работе Бута, недостоверность — это и свойство текста — результат того, что автор зашифровал смыслы, и способность читателя делать выводы в процессе декодирования. Точки зрения критиков, рассматривающих недостоверность в (фикциональной) литературе разделяются на две группы. Первая группа, которая значительно превосходит вторую по количеству, следует риторической аргументации Бута и рассматривает недостоверность как свойство текста, заложенное в нем имплицитным автором и предназначенное для расшифровки имплицитным читателем. Вторая группа, напротив, сосредотачивается на процессе интерпретации и считает, что самим своим существованием недостоверность обязана наличию разнообразных читательских прочтений.

2.1           Риторический подход к недостоверности

Большинство нарратологов-теоретиков используют предложенное Бутом риторическое определение фикциональной недостоверности. Как обобщает Ансгар Нюннинг, «сравнение между дефициниями, которое можно найти в стандартных нарратологических работах, научных статьях и большом числе словарей показывает, что практически все согласны» с бутовским «каноническим определением» [Nünning 1997 a, 85]. Правда, в некоторых из них представлены разные модификации или дополнения. В «Истории и дискурсе» С. Чэтмен справедливо указывает на то, что сфера недостоверности — это «дискурс, то есть взгляд на то, что происходит, или на характеры, а не личность нарратора» [Chatman 1978, 234], поскольку сложная личность нарратора формирует только возможную причину недостоверной наррации. Но увлечение Чэтмена разницей между историей и дискурсом привело его к сужению понятия до ошибочного сообщения фактов истории нарратором. С его точки зрения, когда имеет место недостоверность, «история подрывает дискурс» — имплицитный читатель заключает, читая между строк, «что события и характеры не могли быть “такими”» [Chatman 1978, 233]. При недостоверном сообщении нарратора о компонентах истории действительно имеет место разрыв между историей и дискурсом, но в плане неверной интерпретации и оценки (или неполной интерпретации и недооценки) нарратором событий и героев, происходит, напротив, разрыв между эксплицитным дискурсом нарратора и имплицитным дискурсом автора (если только это не связано с собственными ошибками автора). Следующий абзац из книги А. Бирса «Собачий жир» может иллюстрировать это положение: «Я был рожден честными родителями, трудящимися на скромном поприще: отец делал собачий жир, у матери была небольшая квартирка в тени деревенской церкви, где она избавляла матерей от нежеланных детей… Обычно я бросал новорожденных в реку — ее соседство было благоразумно предусмотрено самой природой» ([Bierce 1946, 800—801], курсив автора — Д.Ш.). В данном случае сообщения нарратора о фактах истории выглядят довольно достоверными, но его оценка фактов («честными») и их интерпретация (мысль о том, что расположением реки по соседству они были обязаны природе) явно расходятся с понятием нормы имплицитного автора [Rimmon-Kenan [1983] 2002, 103], поскольку Бирс, вероятно, знает — и ожидает того же от своих читателей, — что занятия родителей нарратора вовсе не «честные» и что природа не располагала реку по соседству для удобства матери повествователя.

Стоит заметить, что в плане умышленной фикциональной недостоверности даже по оси фактов все равно существует имплицитное столкновение дискурсов нарратора и имплицитного автора. Это заставляет вспомнить Д. Кон с ее различением между «недостоверным повествованием» и «противоречивым повествованием» [Cohn 2000, 307]. Первое имеет отношение только к оси фактов, а второе, напротив, имеет дело с осью ценностей — повествование «идеологического типа, приписанное нарратору, который находится под чьим-то влиянием или введен в замешательство», типа, который включает в себя разногласие между нарратором и автором. Тем не менее, даже в случае фактуальной недостоверности за фактами истории и презентацией дискурса всегда остается «противоречивая наррация», поскольку существует также промежуток между «неправильно информированным или недоинформированным нарратором» и верно или адекватно информированным автором. Это неудивительно, поскольку, с точки зрения риторического подхода, мерилом нарративной недостоверности по трем осям — фактов, идеологии и знания / восприятия — в любом случае выступает понятие нормы имплицитного автора, и именно одинаковый характер лежащего в основе наррации риторического обмена, при котором дискурс имплицитного автора подрывает достоверность эксплицитного дискурса нарратора, заставляет сторонников риторического подхода использовать один и тот же термин «недостоверность» и распознавать ее различные типы.

Поскольку обычно существует малый промежуток между имплицитным автором и экстрадиегетическим нарратором, с некоторыми исключениями [см., например, Cohn 1999 & 2000, Yacobi 2001, Pettersson 2005, Martens 2008], нарратологи занимались ненадежностью в гомодиегетическом повествовании. Джеймс Филан отмечает, что «нарратор-персонаж “недостоверен”, когда он или она рассказывают о неком событии, человеке, мысли, вещи или другом объекте в нарративном мире не так, как мог бы рассказать имплицитный автор» [Phelan 2005, 49]. Сослагательное наклонение здесь важно и значимо. Когда наррация воспринимается как ложная или недостаточно информативная, читатели могут увидеть зазор между тем, что нарратор говорит, и верной или полной версией, которая «могла бы» быть предложена имплицитным автором. Но в гомодиегетическом повествовании текст содержит только рассказ нарратора от первого лица, и пока мы имеем дело с процессом декодирования, то, что «мог бы» предложить имплицитный автор, может быть только читательскими выводами и суждениями. Читатель, таким образом, в каком-то смысле проецирует свое восприятие достоверности или авторитетности на образ имплицитного автора. Когда разные читатели, встречая одни и те же текстовые явления в литературном нарративе, заявляют или делают вид, что находятся в положении «имплицитной» или «авторской» аудитории, и предлагают противоречивые трактовки текста, ситуация усложняется, поскольку предположительно существует только одна «имплицитная» или «авторская» аудитория, соотносимая с единственным имплицитным автором. Как пишет Филан, реальные читатели могут только попытаться «попасть в круг авторской аудитории». [Phelan 2005, 48]. То есть, придерживаясь точки зрения, согласно которой имплицитный автор сообщает тексту недостоверность, чтобы ее распознала имплицитная / авторская аудитория, любой конкретный сторонник риторического подхода не будет догматически настаивать на абсолютной верности своего прочтения, а поймет, что интерпретация недостоверности, как и в целом интерпретация, скорее имеет дело с поиском возможного, чем с поиском определенности. Возможны разные интерпретации даже такого текста, как «Собачий жир» Бирса, — как пишет Риммон-Кенан, возможно, нарратор «иронически рассказывает об опыте более молодого себя» или, возможно, нарратор использует лингвистические приемы, чтобы «показать ужас и безнравственность, о которых ребенок не имел никакого понятия»? [Rimmon-Kenan [1983] 2002, 103]. Тем не менее, учитывая устройство текста, мы можем разумно сделать вывод, что интерпретация наррации как недостоверной более правомерна, чем вышеперечисленные варианты.

При учете сложностей, с которыми постигаются авторские ценности или нормы, Риммон-Кенан привлекает внимание к разным чертам текста, которые могут указывать на ненадежность нарратора: 1) противоречие между взглядами нарратора и реальными фактами (хотя остается вопрос «Как человеку может удаваться устанавливать “реальные факты” за спиной нарратора?» [Rimmon-Kenan [1983] 2002, 102]); 2) разрыв между реальным исходом действия и более ранним ошибочным сообщением нарратора; 3) постоянное столкновение точек зрения других персонажей и нарратора; 4) внутренние противоречия, двусмысленные образы и прочее в языке самого нарратора. Если текстуальные разрывы указывают на нарративную недостоверность, за ними обычно скрыто противоречие между дискурсами нарратора и автора, и дискурс последнего задает конечные критерии, по которым измеряется недостоверность дискурса первого. Говоря о текстовых указателях на ненадежность, К. Уолл (1994) подчеркивает роль речевых тиков или характерного образа мыслей в дискурсе нарратора от первого лица — то, что Роджер Фаулер называет «внутренним стилем» [1977, 76], см. также [Shen 2005 b, 566—567], — которые являются «дискурсивными указателями на род занятий», возможно, «одним из наиболее легко доступных свидетельств недостоверности нарратора» [Wall 1994, 20]. Но, поскольку разные типы текстов выдвигают на первый план разные черты нарративной ненадежности, то, чему Уолл придает особое значение, может быть обнаружено в одних текстах, но необязательно в других.           

Пер Крог Хансен [Hansen 2007, 241—244] предлагает типологию четырех видов недостоверности. Первый — интранаррационный, проявляющийся в «большом количестве дискурсивных маркеров», таких, как речевые тики или внутренние противоречия в дискурсе одного нарратора. Второй — интернаррационный, когда ненадежность нарратора «обнаруживается благодаря отличиям» его дискурса от версии (версий) другого нарратора или других нарраторов, как это происходит у Фолкнера в «Шуме и ярости» — наррация Джейсона соотносится со «всеведением Дилси». Оба этих типа соотносятся с тем, что Хансен называет «интратекстуальной недостоверностью». Третий тип — интертекстуальная недостоверность, тип, «связанный с четко обозначенными типами персонажей», такими, как простаки и сумасшедшие. Но, как правило, мы считаем, что нарратор наивный или сумасшедший, исходя из девиантных черт дискурса нарратора, в свете наших знаний о мире и ожиданий от жанровой формы, а не сравнивая этого нарратора с похожими в других текстах. Последний тип — это экстратекстуальная недостоверность, зависящая от «знания, обладая которым читатель обращается к тексту» (конструктивистская позиция). Из-за сдвига от текста к читателю как главному критерию (а это несовместимые критерии — см. ниже), выделение Хансеном четвертого типа не согласуется с классификацией первых двух типов. Читатели с разными читательскими стратегиями, концептуальными фреймами или в разных контекстах могут интерпретировать одни и те же «интранаррационные» и «интернаррационные» феномены во многом по-разному. Например, читатель, близкий по духу к позиции Джейсона, может посчитать его повествование достаточно надежным, и сравнение со «всеведением Дилси» не заставит исчезнуть противоречие между двумя нормами — ориентацией на читателя и ориентацией на текст.

Что касается причин ненадежности нарратора, Чэтмен [Chatman 1978, 233] пишет, что она может проистекать из разных факторов, включая жадность (Джейсон Компсон), кретинизм (Бенджи), доверчивость (Даулинг, нарратор в «Хорошем солдате»), психологическая и нравственная глухота (Марчер в «Звере в чаще»), растерянность и недостаток информации (Марлоу в «Лорде Джиме»), невинность (Гек Финн). У. Ригган [Riggan 1981] посвятил отдельное исследование таким ненадежным повествователям, как плуты, сумасшедшие, простаки или клоуны, подчеркивая соотношение между девиантным или психически нездоровым сознанием и недостоверностью, проявляющееся при описании своего жизненного опыта [см. также Fludernik 1999; Bernaets 2008]. В «Нарративной фикциональной литературе», Риммон-Кенан (Rimmon-Kenan [1983] 2002, 101—102) выделяет три главных источника ненадежности: ограниченное знание нарратора, его личное участие и его противоречивая система ценностей. Моника Флудерник [Fludernik 1999, 76—77] привлекает внимание к разным причинам, лежащим в основе одного и того же типа недостоверности. После выделения трех категорий недостоверности — фактуальная неточность, недостаток объективности и идеологическая недостоверность («недостаток объективности», однако, представляется подвидом «идеологической недостоверности») — она замечает, что фактуальный тип, например, может проистекать либо из «намеренной лжи», либо из «недостаточного доступа нарратора к полной информации», или же может формировать «симптомы патологического сценария».

Грета Олсон [Olson 2003] разграничивает двух нарраторов — «ошибающегося» и «не заслуживающего доверия»; первый тип недостоверности мотивирован ситуативно и может быть соотнесен с внешними обстоятельствами, такими, как недостаток образования или информации. В свою очередь, «не заслуживающий доверия» нарратор ненадежен с точки зрения характера, что вызвано «врожденными поведенческими чертами или конкретным личным интересом» [Olson 2003, 102; см. также Toolan [1988] 2001, 79]. Из-за разной природы причин обоих типов недостоверности они, как пишет Олсон, могут вызвать в значительной степени разные отклики у читателей, которые склонны оправдать первый тип на основе обстоятельств, в то время как ко второму типу они настроены более скептично и критически [см. также: Wall 1994, 21—22]. Дифференциация Олсон правомерна и ценна, но различие было бы более запоминающимся, если бы она использовала другие термины — «ненадежный с точки зрения характера» для первого типа и «ненадежный с точки зрения обстоятельств» для второго. На самом деле, Уэйн Бут, на теории которого Олсон основывает свою систему различий, использует понятия «не заслуживающий доверия», «ошибающийся» и «ненадежный» взаимозаменяемо: «самый важный из этих типов дистанции — между ошибающимся или ненадежным нарратором и имплицитным автором, вместе с которым читатель оценивает нарратора. … Если он [нарратор] оказывается не заслуживающим доверия, то меняется общее впечатление от произведения» [Booth 1961, 158; курсив автора статьи — Д. Ш.]. Очевидно, Бут использует термин «не заслуживающий доверия» в общем смысле — тот, на кого нельзя полагаться, а «ошибающийся» нарратор — «не заслуживает доверия». Интересно, что, в то время как Бут настаивает на существовании типа, связанного с обстоятельствами, говоря: «Недостоверность также и не является просто ложью… Чаще это то, что Джеймс называет подсознанием» [Booth 1961, 159], Д. Шварц исключает обстоятельства, утверждая, что «Стивенс [в романе К. Исигуро «Остаток дня»] скорее ненаблюдательный, чем ненадежный нарратор; он скорее исторически глух к своим выводам, чем неправдоподобен» [Schwarz 1997, 197; ср. Wall 1994, 21—23]. Необходимо, впрочем, иметь в виду, что о (не)надежности в особенности идет речь в связи со способностью нарративного дискурса корректно или достаточно полно излагать, интерпретировать или оценивать события и персонажей. Неважно, насколько честен нарратор; если его дискурс лишен такой способности, наррация все же недостоверна. В этом свете нетрудно ответить на вопрос: «Являются ли нарраторы, которые признают свою недостоверность [ранее] все же ненадежными?» [Wall 1994, 21]. Ответ прост: да, хотя признание этого факта превращает их дискурс из недостоверного в достоверный. Точно так же, как взгляды человека могут измениться в реальной жизни, степень (не)надежности нарратора может варьироваться на разных ступенях наррации [см. Phelan 2005, 2007; McCormick 2009].

В то время как большинство теоретиков нарратива сосредотачивают свое внимание на иронических эффектах, связанных с недостоверностью, Джеймс Филан [Phelan 2007] проводит различие между «остраняющей недостоверностью» и «связующей недостоверностью», чтобы объяснить воздействие стиля на интеллектуальное, аффективное и этическое отношение читателей к нарратору. Остраняющая недостоверность подчеркивает или увеличивает интеллектуальную, аффективную и / или этическую дистанцию между нарратором и авторской аудиторией, в то время как второй тип, соответственно, уменьшает дистанцию между авторской аудиторией и нарратором. Поскольку большинство последних работ по недостоверности сконцентрированы на остраняющем типе, Филан сосредотачивается на связующей недостоверности и различает шесть подтипов. При первом подтипе информация нарратора в буквальном смысле недостоверна, но метафорически достоверна. Например, дискурс умственно отсталого нарратора может сообщать неверные сведения или давать неверную интерпретацию на первый взгляд, но на более глубоком уровне он может «схватывать некие исходные истины», что согласуется с намерением имплицитного автора, и таким образом вызывать в имплицитном читателе определенную степень симпатии [Phelan 2007, 226—228]. Филан иллюстрирует второй, третий и четвертый подтипы связующей ненадежности примерами из «Приключений Гекльберри Финна» Марка Твена [Phelan 2007, 228—231]. Второй подтип — это игровое сравнение имплицитного автора и нарратора, когда Гек комментирует сходства или отличия между ним самим в качестве рассказчика и персонажа, созданного Марком Твеном. Третий подтип — наивное остранение, часто связанное с неверной интерпретацией из-за наивности, как в случае, когда Гек думает, что вдова Дуглас не произносит молитву, а ворчит; это свежий или несущий обновление взгляд, который парадоксально запечатлевает «монотонность, бездумность молитвы» [Phelan 2007, 229]. Четвертый подтип — честная, но ошибочная недооценка себя — например, когда Гек считает, что он этически несовершенен, поскольку не сказал о местонахождении Джима его хозяину, в то время как имплицитный автор хочет показать нам, что Гек «действовал в соответствии с более высоким этическим стандартом». Пятый подтип характеризуется частичным прогрессом на пути к норме, когда наррация приближается к нормам имплицитного автора, но все еще не вполне является недостоверной. Последний подтип характеризуется связыванием с помощью оптимистического сравнения, то есть соположением, в одном нарративе, «более хорошей» недостоверной наррации и более плохой — первая порождает некий связующий эффект в сопоставлении с последней. Классификацию остальных типов связующей ненадежности можно продолжать; ценность изучения связующих эффектов, среди прочего, в том, что благодаря ему перестают обращать внимание только на эффекты остранения, порождаемые недостоверной наррацией.                                                                                                 

2.2 Когнитивно-конструктивистский подход и его отношение к риторическому

Когнитивно-конструктивистский подход был разработан и представлен Тамар Якоби [Yacobi 1981; 2001; 2005], которая обращает внимание на то, как читатели справляются с текстуальными несоответствиями с помощью пяти интегрирующих принципов или механизмов: 1) генетического; 2) жанрово-родового; 3) экзистенциального; 4) функционального; 5) перспективного. Генетический механизм приписывает странности и несоответствия в фикциональном тексте автору, в том числе расценивая их как авторскую ошибку (ошибки). Жанрово-родовой принцип отсылает нас, среди прочего, к жанрово-родовым особенностям организации сюжета, таким как прогрессирующее усложнение и счастливый исход комедии, что определенным способом формирует или упрощает реальность. Экзистенциальный принцип приписывает несоответствия фиктивному миру, обычно канонам возможного, которые отличаются от канонов реального, как в случае сказок или «Превращения» Кафки. С помощью функционального механизма текстуальные несоответствия связываются с необычными финалами, для которых требуются такие отклонения. Перспективный принцип связывает несоответствия с недостоверными наблюдением и оценкой нарратора как с признаками разлада между нарратором и автором. Хорошее объяснение пяти механизмов дается в комментарии Пола Маккормика [2009, 322—323] к «претензиям на неизменную идентичность» Джона Доуэлла в «Хорошем солдате» Форда Мэдокса Форда.

Генетический механизм: «…читатель может понять спорные претензии Доуэлла на чистоту помыслов и абсолютную праведность жизни, воспринимая их как ошибку Форда, который из-за собственной тяги к идеалу духовной чистоты не думал, что неоднозначный характер высказывания Доуэлла будет указывать на его недостоверность».

Жанрово-родовой механизм: «…читатель может воспринимать высказывание Доуэлла как часть импрессионистской попытки Форда реалистично изобразить Доуэлла, пытаясь придать смысл его безнравственному миру».

Экзистенциальный механизм: «…можно утверждать, что так просто устроен мир».

Функциональный механизм: «…можно считать, что утверждение Доуэлла необходимо Форду, поскольку оно демонстрирует, что этот развращенный нарратор… “глубоко человечен” в его наивном отношении к сексуальности».

Перспективный механизм: можно прочесть спорное утверждение Доуэлла «как указание на ненадежность, которое обнажает разницу между взглядами Доуэла и имплицитными взглядами Форда».

Самое первое, что можно сказать о механизмах — они представляют собой существенно различные стратегии, скорее альтернативные, чем взаимодополнительные способы поглощения различий. Например, механизмы (1) и (5) диаметрально противоположны по отношению друг к другу; механизмы (1) и (2), (1) и (4), (3) и (5) или (2) и (5) не сочетаются друг с другом (только перспективный или генетический могут сочетаться с функциональным, но поскольку первый является специфическим подвидом последнего, обычно выбирают какой-то один). Эти соревнующиеся или противоречивые механизмы могут использоваться читателями с различным знанием о мире и литературе, разной социальной идентичностью и в отличных друг от друга культурных и исторических контекстах.

Чтобы понять отношения между риторическим и когнитивно-конструктивистским подходами, важно выявить, когда и как они конфликтуют и когда и каким образом — нет. В критическом освещении речь не идет о конфликте, а только о взаимодополнительности. Риторический подход к недостоверности стремится показать, как имплицитный читатель (критик, старающийся занять такое положение) справляется с одним типом текстуальных несоответствий — разрывом между нарратором и имплицитным автором, в то время как когнитивный подход Якоби стремится продемонстрировать, как различные читатели справляются с текстуальными несоответствиями в целом. В плане критериев, впрочем, между этими двумя подходами есть противоречие. Для Якоби, который в качестве критерия использует собственную «организующую деятельность» [Yacobi 1981, 119] читателя, все пять механизмов одинаково валидны (например, рассматривать спорное утверждение Доуэлла как собственную ошибку Форда так же правомерно, как распознавать ее в качестве указания на ненадежность Доуэлла-рассказчика в сравнении с достоверной нормой, которой придерживается Форд). Нужно отметить, что не все когнитивные нарратологи разделяют конструктивистскую позицию. Большинство из них обеспокоено типичными читателями, которые обладают одной и той же «нарративной компетенцией» [Prince 1987 [2003], 61—62] и разделяют стереотипные положения, фреймы, скрипты, схемы или ментальные модели, осмысляя нарратив (или поджанр нарратива) в «жанрово-родовом контексте» восприятия, не говоря о различиях между отдельными читателями или социо-историческими контекстами [см. Shen 2005 c: 155—64]. В таком типе когнитивного исследования эксплицитно или имплицитно признается руководящая функция текстуальных намеков, сознательно закодированных в тексте автором [см., например, Herman 2002; 2007 a; 2007 b; 2009]. Такой же критерий работает в некоторых когнитивных исследованиях, которые принимают во внимание реальных читателей, как в следующем наблюдении Флудерник: «Более того, личные обстоятельства конкретных читателей, их знакомство с литературой, эстетические вкусы также будут влиять на то, как тексты нарративизируются. По крайней мере, читателям, незнакомым или почти незнакомым с современными текстами, пожалуй, будет затруднительно нарративизировать Вирджинию Вулф, как могут и читатели двадцатого века посчитать трудными для восприятия тексты пятнадцатого или семнадцатого веков, поскольку в них не хватает логической последовательности или целесообразной структуры» [Fludernik 2003, 262]. Такой тип когнитивного нарратологического исследования контрастирует с конструктивистским типом, поскольку принимает за критерий сами по себе жанрово-родовые конвенции и разграничивает «компетентное» (сопоставимое с «имплицитным» или «авторским») и «некомпететное» понимание нарратива [Fludernik 2003, 263], и читательская организующая деятельность здесь мерилом не становится. С конструктивистской точки зрения Якоби, нарративная недостоверность — в плане перспективного механизма — это только «читательская гипотеза», которая, «как и любое предположение, открыто к поправкам, изменениям или даже в целом замене другой гипотезой… То, что считается “надежным” в одном контексте, включая читательский контекст, как и авторскую и жанрово-родовую структуры, может превратиться в ненадежное в другом» [Yacobi 2005, 110]. В этом состоит существенное противоречие с риторическим подходом, который относится к разрыву имплицитного автора и нарратора как к заложенному в тексте изначально, до интерпретации. Если реальный читатель может декодировать этот разрыв тем способом, который подразумевался и на который указывалось имплицитным автором, значит, ему успешно удалось занять позицию имплицитного читателя, а прочтение становится «авторским» в сравнении с неверной интерпретацией. Более конкретно, если, например, достаточные текстовые данные и выводы приводят к точке зрения, согласно которой спорное утверждение Доуэлла — случай нарративной недостоверности, то сторонник риторической критики будет отрицать, что это «ошибка, сделанная Фордом», или «то, как устроен мир», или воплощение попытки Форда изобразить Доуэлла «реалистично».

Многие нарратологи считают, что конструктивистский подход превосходит риторический и что первый должен (или должен был) заменить первый. Бруно Зервек пишет: «В рамках теории недостоверной наррации такой когнитивный поворот представляет собой первую смену парадигмы [вторая — историческая]. Он позволяет полностью переосмыслить все понятие нарративной недостоверности. Вместо того чтобы полагаться на имплицитного автора и сконцентрированный на тексте анализ недостоверной наррации, нарративную недостоверность можно концептуализировать в контексте теории фреймов и читательских когнитивных стратегий» [Zerweck 2001, 151]. Интересно, что когда когнитивисты, включая Якоби, выполняют собственный анализ нарративной недостоверности, сами они часто прибегают к методам риторического подхода. Например, в базовой работе Якоби о читательски ориентированном подходе [Yacobi 1981] мы видим имплицитное смещение от конструктивистской в сторону риторической точки зрения. После разъяснения пяти механизмов интеграции Якоби сосредотачивает внимание на вопросе недостоверности. Она начинает с критики риторического подхода за связь недостоверности с нарратором и / или автором, а не с организующей деятельностью читателя [Yacobi 1981, 119—120], но вскоре переходит к риторической точке зрения. Она берет схему, предложенную Д. М. Маккеем [MacKay 1972], в которой различаются информация и коммуникация; первая определяется с точки зрения воспринимающего, последнюю же «невозможно определить, не обращаясь к точке зрения передающего» [Yacobi 1981, 122]. Что касается литературных произведений, Якоби утверждает, что обычно не приходится сомневаться «в самом наличии коммуникативного намерения со стороны автора» и что отношения «между имплицитным автором и читателем по определению функциональные и поэтому определяются в пределах акта коммуникации» [Yacobi 1981, 122—123]. Здесь Якоби также размышляет о вариативности контекста, но контекст — только текстуальный: «Чтобы построить гипотезу о недостоверности нарратора, необходимо предполагать, что существует имплицитный (и по определению достоверный) автор, который манипулирует своим созданием в собственных целях. Но неизменность этого правила не должна заставлять нас слишком по-разному интерпретировать несколько произведений или абзацев в одном произведении в плане модальностей ненадежного источника (источников) наррации, сопоставимой с авторской коммуникацией» [Yacobi 1981, 123]. Якоби различает два типа ненадежных нарраторов: не самознающий и самосознающий, при этом последний представляет собой большую трудность для читателя: «Самосознающий нарратор уже умеет обращаться с риторическими инструментами, старается скрыть следы и несколько беспокоится о собственном образе: благодаря этому его недостоверность может быть труднее распознать, чем недостоверность ничего не подозревающего рассказчика (и обычно так и происходит)» [Yacobi 1981, 124]. Эта позиция определенно риторическая: имплицитный читатель «распознает» недостоверность с помощью текстовых особенностей, заложенных имплицитным автором до интерпретации. Конечно, Якоби помещает недостоверность не в сферу «читательской организующей деятельности», а в сферу нарратора и автора, и мерилом недостоверности становятся нормы имплицитного автора или «общий замысел» [Yacobi 1981, 125].

Свои аргументы Якоби заканчивает, предлагая прекрасный (и по сути риторический) анализ недостоверности в книге Браунинга «Моя последняя герцогиня» [Yacobi 1981, 124–125]. Говоря о двухуровневой коммуникации (герцог как собеседник посланника графа, а Браунинг — читателя), Якоби отмечает, что Браунинг «извлекает выгоду из мотивированного отсутствия контакта между собеседником посланника и внешним адресатом, чтобы погрузиться в mediasres, таким образом позволяя возникнуть трем эффектам: читательскому любопытству, которым манипулируют почти вплоть до конца; удивлению, возникающему в конце, с ретроспективным освещением произошедшего до этого; и выгодному положению “подслушивающего”, дающему возможность проникнуть в суть нравственных, психологических и художественных вопросов. Это не только позволяет ему изучить нравственные основы не раскаивающегося герцога… Это также дает ему возможность насладиться последним ироническим поворотом винта с помощью механизма иронии» [Yacobi 1981, 125]; <курсив в оригинале, полужирные выделения автора – Д. Ш.>. В данном случае перед нами только имплицитный читатель, интерпретирующий недостоверность, заложенную в тексте, в соответствии с «общим замыслом» имплицитного автора, для функционирования других механизмов интеграции здесь не остается места. Если, например, реальный читатель идентифицирует позицию герцога с позицией Браунинга и использует жанрово-родовой принцип, чтобы приписать спорные нравственные ценности самому Браунингу, из теоретических посылок Якоби вытекает, что она могла бы признать правомерность такой интеграции, но ее практические выводы заставляют предположить, что она бы расценила это как неверную интерпретацию, неспособность занять позицию имплицитного читателя и почувствовать авторскую иронию над герцогом <о различии между имплицитным / авторским читателем и реальным читателем см. [Rabinowitz 1977; [1987] 1998]>. Якоби также привлекает внимание к случаям, когда два уровня коммуникации (авторской и нарративной) накладываются друг на друга или сводятся воедино: «как у Филдинга в “Томе Джонсе”, всезнающий нарратор утверждает себя как единого представителя нормативной системы текста, и две структуры практически сливаются» <но Якоби [Yacobi 2001] пишет, что то, что происходит в «Томе Джонсе», не всегда происходит в наррации всезнающего повествователя>. И в самом деле, такой предельный случай — парадигма достоверной наррации: для объяснения всей текстовой проблематики не используется понятие перспективных отклонений, и в конечном счете оказывается, что риторический фрейм, строящийся на взаимоотношениях между имплицитным автором и читателем, во всех своих точках совпадает со взаимоотношениями нарратора и читателя [Yacobi 1981, 125, добавлен курсив; см. также Yacobi 1987]. То есть все, что значимо, — это авторская текстовая структура, которая не подразумевает перспективного подхода. Если читатель все же использовал бы перспективный принцип, чтобы аргументировать различия между автором и нарратором, Якоби расценила бы такую аргументацию как ложное прочтение. Таким образом, в рамках одной работы критерий смещается с читателя (разноплановые прочтения одинаково правомерны) на автора / текст (привилегированным статусом наделяется авторская коммуникация, и отрицаются иные альтернативы).          

Более поздняя работа Якоби [Yacobi 2005] называется «Авторская риторика, нарративная (не)достоверность, разнородные прочтения». Как показано в собственном анализе Якоби, чтобы понять «авторскую риторику», критику нужно постараться занять позицию имплицитного читателя, чтобы прийти к авторскому прочтению. Напротив, «разнородные прочтения» — это то, что мы находим в интерпретационной практике, зависящей от различий между читателями и разноплановыми контекстами. Очень важно либо синхронически, либо диахронически изучать существующие прочтения — ненадежность в глазах читателей [см. Zerweck 2001; Nünning 2004] и эксплицировать отличия в читательских стратегиях, концептуальной структуре или культурном / историческом контексте, которые лежат в основе «разнородности» (см. прекрасный комментарий Якоби [Yacobi 2005] к разным прочтениям «Крейцеровой сонаты» Толстого). Единственное, чего мы должны избежать, — это принимать за мерило нарративной ненадежности точку зрения читателей, а не имплицитного автора, если мы признаем, что литературный нарратив — это «коммуникативный акт», который «нельзя определить без отсылки к точке зрения передающего».                                      

В работе Ансгара Нюннинга, еще одного представителя когнитивно-конструктивистского подхода, мы также видим имплицитный — а затем, после ознакомления с анализом его работы Филаном [Phelan 2005, 42—49], он станет эксплицитным — сдвиг к риторической точке зрения. Нюннинг [Nünning 1997 b] начинает с деконструкции концепта имплицитного автора <для более подробного разъяснения понятия см. [Shen 2011 и Shen 2007, 173—176]> и предлагает заменить его «структурным целым» [Nünning 1997 b, 110—114]. Такая альтернатива, на первый взгляд, кажется очень похожей на то, что Бут [Booth 1961] называет «завершенным художественным целым», но Нюннинг оканчивает свою аргументацию сдвигом к конструктивистской позиции: «структура не заложена по своей природе в литературном тексте; скорее структурность создается воспринимающим человеческим сознанием» [Nünning 1997 b, 115]. Конструктивистская позиция более явно представлена в следующем утверждении из книги Нюннинга «Недостоверное в сравнении с чем?» [Nünning 1999, 61]: «Информация, на который основана проекция ненадежного нарратора, проистекает по меньшей мере в той же степени из сознания воспринимающего, в какой из текста. Говоря проще: педераст <Очевидно, имеется в виду педофилия — прим. пер.>  не увидит ничего странного в “Лолите” Набокова; мужчина-шовинист и фетишист, который получает удовольствие, занимаясь любовью с манекенами, вряд ли обнаружит дистанцию между своими нормами и нормами сумасшедшего рассказчика в рассказе И. Макьюэна “Кончить разом и умереть”». В этом случае критерием ненадежности становятся этически неоднозначные собственные «нормы» читателей, противоречащие нормам имплицитного автора, — первые опровергают последние. С другой стороны, статья Нюннинга «“Но почему вы настаиваете на том, что я безумен”» сконцентрирована на «текстуальных и контекстуальных признаках, сигнализирующих читателю, что достоверность нарратора может быть под вопросом» [Nünning 1997 a, 83]. В этом случае читатель в большой степени является получателем подаваемых «сигналов». Нюннинг определяет ненадежность как драматическую иронию, когда читатель приходит к выводу, «что нарратор и / или текст говорят в двух достаточно разных контекстах. С одной стороны, читателю предлагается то, что нарратор хочет и намеревается сказать. С другой стороны, утверждения нарратора обретают дополнительный смысл для читателя», поскольку, не зная этого, «ненадежные нарраторы постоянно косвенным путем сообщают читателю информацию о своих стилевых особенностях и состоянии ума» [Nünning 1997 a, 85]. Как указывает Филан [Phelan 2005, 48—49], внимание Нюннинга к текстовым маркерам такого косвенного способа передачи информации демонстрирует его имплицитную, но не признаваемую им заинтересованность в посреднике автора, ответственном за такие маркеры. Нет сомнения, что читатель Нюннинга в таких случаях находится в согласии с «ценностной и нормативной системой всего текста» [Nünning 1997 a, 87], а поэтому идентичен с имплицитным читателем, на котором сфокусирован риторический подход. Если настоящий читатель не сможет понять «драматической иронии» и увидеть «дополнительный смысл», Нюннинг, конечно, признает его прочтение ложным.

В недавней работе «Вновь осмысляя понятие недостоверной наррации» [Nünning 2005] Нюннинг воскрешает «имплицитного автора» в попытке синтезировать когнитивно-конструктивистский и риторический подходы. Нюннинг открыто критикует первый: «В то время как когнитивные нарратологи выделяют читательскую реакцию и культурные модели, которые читатели применяют к текстам как основные средства для распознания недостоверности, нарративные теоретики, работающие в традиции риторических подходов к нарративу, восстановили баланс» [Nünning 2005, 105[. Но риторический подход также эксплицитно или имплицитно критикуется за то, что не уделяет достаточного внимания читательским интерпретативным стратегиям или концептуальным моделям [Nünning 2005, 91—92]. В рамках синтетического «когнитивно-риторического» подхода Нюннинга ставятся следующие вопросы: «Какие текстовые и контекстуальные сигналы дают читателю понять, что достоверность слов нарратора может быть под сомнением? Как имплицитный автор (которому заново дал определение Филан) может снабдить дискурс нарратора и текст намеками, которые позволяют критику распознать ненадежного нарратора, когда он фигурирует в тексте?» [Nünning 2005, 101] <курсив автора — Д. Ш.>. Но эти вопросы имеют только риторическую природу в «синтезе» Нюннинга. Со стороны когнитивного подхода звучат совсем другие вопросы: «Когда читатели видят одни и те же текстовые черты, какие интерпретации читатели порождают (или могут породить)? Какие интеграционные механизмы или концептуальные модели лежат в основе разных прочтений? Как разные культурные или исторические контексты влияют на интерпретационные фреймы читателей?» Дело заключается в том, что два ряда вопросов не могут быть синтезированы в один, поскольку первый связан с прочтением, подразумеваемом автором, имплицитным читателем (критиком, пытающимся занять эту позицию), а второй, напротив, с разнородными прочтениями разными читателями и в разных контекстах. Нюннинг использует рассказ И. Макьюэна «Кончить разом и умереть», чтобы «показать, как могут быть синтезированы когнитивный и риторический подходы» в анализе недостоверности [Nünning 2005, 100]. Но поскольку эти вопросы, по сути, только «риторические», Нюннинг, в конце концов, заинтересован в интерпретации «критика», «читателя» или «среднестатистического читателя» [Nünning 2005, 100—103], который предположительно занял позицию «имплицитного читателя». Такие исследования не могут говорить о том, насколько различаются читательские интерпретации, поскольку в тексте функционируют разные интерпретативные стратегии и контексты, и поэтому исследования все-таки не могут свидетельствовать о всех «прагматических эффектах недостоверности» [Nünning 2005, 94]. Чтобы рассказать о таких эффектах, нужно дополнить риторический подход (связанный с прочтением, заложенным автором, имплицитным читателем и прочтением реального читателя, который занимает позицию имплицитного) когнитивным (связанным с разнородными прочтениями разными читателями).

Важно, что когнитивный подход к недостоверности можно применять, не превращая риторический критерий в конструктивистский, что снова демонстрирует, что подходы не диаметрально противоположны. Хорошей иллюстрацией этого является статья Веры Нюннинг «Ненадежная наррация и историческая вариативность ценностей и норм» [Nünning 2004], в которой концентрируется внимание на меняющихся интерпретативных фреймах разных читателей в исторических контекстах, но при этом используется риторический критерий. Работа начинается следующими словами: «“История ненадежных нарраторов от «Гаргантюа» до «Лолиты», на самом деле, полна ловушек для ни о чем не подозревающего читателя”. Это утверждение Уэйна Бута, без сомнения, оказалось верным предсказанием… Утверждение Бута также релевантно и в другом аспекте, поскольку история восприятия конкретных ненадежных нарраторов является минным полем не только для критиков, но и для доверчивого читателя» [Nünning 2004, 236]. Сторонники риторического подхода придерживаются точки зрения, согласно которой «писатели могут придать текстам такую форму, чтобы они передавали общие смыслы, и [компетентные] читатели могут, и часто так и происходит, понять эти смыслы» [Phelan 2005, 48], но исторические изменения часто стоят на пути этой «идеальной» коммуникации. Принимая риторический критерий, Вера Нюннинг пытается указать на разного рода ловушки для интерпретаций — как разные исторические контексты влияют на концептуальные схемы читателей и, следовательно, искажают оригинальный смысл. Она утверждает, что «мы можем элиминировать, по крайней мере, одну возможную ловушку для интерпретации, если примем во внимание ценности, которые были актуальны в период создания текста» [Nünning 2004, 248]. Это действенный способ приблизиться к нормам, разделяемым имплицитным автором и имплицитным читателем. В соответствии с этим когнитивным подходом, интерпретации, на которые повлияли другие ценности, в более поздних исторических контекстах часто, если не всегда, считаются «ложными прочтениями» [Nünning 2005, 99]. Более того, с этой точки зрения, если читатели свободны от «интерпретационных ловушек», они могут успешно порождать прочтения, общие с другими людьми и с имплицитным автором. Но, конечно, если наша задача — просто показать недостоверность глазами разных читателей, мы не нуждаемся в том, чтобы судить о разноплановых прочтениях. Нам нужно только описать их синхронически или диахронически и попытаться обнажить связанные с ними различные интерпретативные стратегии или исторические контексты.

Если рассматривать недостоверность как сознательно употребленный литературный прием, мы можем прийти к выводу, что значим только риторический критерий, рассмотрев проблему концептуальных фреймов. Исследуя «Лолиту» Набокова, Цервек [Zerweck 2001, 165] указывает, что «в зависимости от того, применяются ли к читателю литературные фреймы или фреймы реального мира», роман можно прочесть двумя противоположными способами: либо как «значительно недостоверный нарратив с уличающим самого себя нарратором Гумбертом как главным протагонистом», либо «как тонкую метафикциональную игру» с литературной конвенцией недостоверного нарратора. В этой ситуации риторический критик постарается сравнить и противопоставить способности объяснения обеих интерпретационных гипотез и выбрать наиболее сильную — ту, которая более адекватно и точно объясняет, почему текст написан именно так и никак иначе — как его задумал имплицитный автор. Напротив, когнитивист может только описать противоположные прочтения и объяснить употребление взаимоисключающих фреймов. Тем не менее, ясно одно: именно фреймы имел в виду имплицитный автор в романе Набокова, фреймы, которые, как он ожидал, имплицитный читатель опознает и разделит с ним, — это то, что действительно играет роль в угадывании смысла, заложенного в романе.

Существенно, что если мы эксплицитно или имплицитно будем придерживаться авторски ориентированного критерия, то сможем принять и риторический, и когнитивный подходы в одной работе безо всяких противоречий [Nünning 2004; McCormick 2009, 342—348]. Как было отмечено выше, когда Вера Нюннинг пытается раскрыть оригинальный смысл, заложенный имплицитным автором, она на время признает риторический подход, и когда она изучает разноплановые прочтения в исторических контекстах, она придерживается когнитивного подхода. Также стоит указать на то, что риторические критики иногда распространяли свое внимание на реально существующих читателей. Сравнение между (предположительно) авторским прочтением и (гипотетическим) авторским читателем и разные прочтения разных читателей могут пролить свет на то, какие трудности испытывают читатели в действительности — с разным опытом и концептуальными фреймами — в том, чтобы попасть в авторскую аудиторию [см., например, Phelan 2007; 2005]. Таким образом, когнитивное измерение может пролить свет на риторические вопросы. С другой стороны, риторические прочтения сами по себе могут быть объектом когнитивного исследования, когда они сами по себе разнородны, особенно когда относятся к литературным текстам, отмеченным высокой степенью неоднозначности, из-за чего авторское понятие нормы еще труднее определить. Когнитивное исследование может быть сосредоточено на таких сферах, где риторические читатели могут испытывать трудности, как критическая способность, принятая критическая модель (например, феминизм, противопоставленный психоанализу), знание о мире, социальная идентичность и культурно-исторический контекст.

Подведем итог: когнитивно-конструктивистский подход расширил сферу исследования и синхронически, и диахронически и пролил свет на разноплановые прочтения разных читателей в отличных друг от друга контекстах. С другой стороны, риторический подход значительно прогрессировал в плане раскрытия механизмов авторской риторики, или, другими словами, в плане расширения нашего понимания коммуникации между имплицитным автором и имплицитным читателем за спиной нарратора. То есть, несмотря на некоторые конфликты, возникающие из-за убежденных заявлений конструктивистов о неадекватности риторического подхода, оба подхода весьма взаимодополнительны в плане критической ориентации, критического освещения и критической функции.

3. Недостоверность в кино и в автобиографии

Недостоверная наррация «может быть обнаружена в широком спектре нарративов в разных жанрах, медиа и дисциплинах» [Nünning 2005, 90]. Хотя и риторический, и когнитивно-конструктивистский подходы к недостоверности до сих пор были сосредоточены на романах и рассказах, некоторые нарратологи уделяли внимание ненадежной наррации в кино и автобиографии, среди других медиа или других жанров. В «Истории и дискурсе» Чэтмен [Chatman 1978, 235—237; см. также 1990, 124—138] пишет о недостоверности в кино, где может получиться более интересный результат, «потому что голос за кадром, описывающий события и персонажей, может быть изобличен благодаря тому, что мы ясно видим собственными глазами» [Chatman 1978, 235]. Интересно, что кинокамера также может использоваться для того, чтобы временно ввести зрителей в заблуждение для драматического эффекта. Чэтмен в качестве примера приводит кинофильм А. Хичкока «Страх сцены» [Chatman 1978, 236—237; 1990, 131—132]. Интрига основана на недостоверности ретроспективных кадров, ведущих к сцене после убийства, которые демонстрируют «невинность» Джонни, рассказывающего своему приятелю, что он был непреднамеренно втянут в убийство. Но конец фильма обнаруживает, что Джонни и есть убийца на самом деле. В ретроспективе камера «сотрудничает с нарратором, содействует ему, неправильно подавая, неправильно показывая факты случившегося». Чэтмен ставит следующие вопросы: «Но мы говорили о камере как инструменте кинематографического имплицитного автора; должны ли мы говорить, что он тоже лжет?». Чэтмен дает отрицательный ответ, говоря, что кадры действительно лгут, но только обслуживая нарратора, а не имплицитного автора, который «на самом деле позволяет в конце концов возникнуть правде, поэтому он не может быть назван ненадежным». Важно отметить, что недостоверная ретроспектива случается посреди собственного рассказа Джонни, и кинематографические кадры могут быть восприняты как визуальная репрезентация его собственных слов. Но остается напряжение между кажущейся «фактуальностью» сцены, разыгрывающейся перед глазами зрителей, и ложной природой кадров.

В то время как Чэтмен считает, что нарратор существует во всех фильмах [Chatman 1990, 124—138, см. также Kozloff 1988], Грегори Карри полагает, что в некоторых фильмах «существует ненадежный нарратор без нарратора» [Currie 1995, 22; см. также Bordwell 1985]. Он проводит различие между нарратором на переднем плане и нарратором на заднем плане; присутствие первого делается очевидным благодаря самому произведению, присутствие последнего нужно вывести из произведения. Более того, он дифференцирует контролирующего и неконтролирующего нарраторов, первый — внешний по отношению к производимому им тексту, второй, в форме эксплицитного оповещения, встроен в текст, который мы читаем [Currie 1995, 21; Metz 1991, 768]. Что касается ненадежной наррации в кино, Карри утверждает, что мы либо встречаемся с неконтролируемыми недостоверными нарраторами на переднем плане, как в случае «Расемона» или «Страха сцены», или вообще ни с какими нарраторами. Его отрицание существования контролирующего нарратора на заднем плане в кино основано на следующем положении: «В отношении литературы естественно представлять, что то, что мы читаем, — правдивое изложение определенных событий, которые кто-либо видел или о которых знал, а затем потрудился запечатлеть их для нас в письменной форме… Но что может быть аналогично этому в кино, что мы должны представить — что некое лицо, которое в курсе всех дел, потрудилось создать все это для нас с помощью камеры, тратя миллионы долларов, нанимая известных актеров и целую армию технических специалистов?» [Currie 1995, 21—22]. Карри идентифицирует нарратора с создателем текста или с продюсером фильма, но на самом деле в фикциональном произведении нарратор обычно является агентом-посредником и отличается от человека-создателя, существующего вне произведения [см. Shen 2001]. Чэтмен утверждает, что «нарратор» в кино обозначает только «организационную и адресующую инстанцию, и этой инстанции необязательно быть человеком» [Chatman 1990, 127]. Эта инстанция имплицитно организует и передает кадры, слова, освещение и соответствующую музыку зрителям. Признавая существование кинематографического «нарратора», мы «избавлены от неприятных последствий коммуникации без коммуникатора» [Chatman 1990]. Чэтмен также направляет внимание на кинематографического «имплицитного автора», который действует за спиной недостоверного нарратора. В случае «Страха сцены», после недостоверной ретроспективы мы получаем достоверную версию истории надежного нарратора, и Чэтмен утверждает, что это «имплицитный автор, который противопоставляет два пересказа истории и “разрешает” нам определить, какой правдив» [Chatman 1990, 132].

Что касается нефикционального жанра автобиографии, принадлежащего к вербальным средствам передачи информации, здесь существуют, на первый взгляд, те же проявления недостоверной наррации, как и в фикциональных произведениях: ложное или недостаточно полное сообщение, интерпретация или оценка. Но, с другой стороны, ложное и недостаточно полное здесь играют гораздо более важную роль, поскольку в этом «нефикциональном» жанре именно то, является ли сообщение точным или адекватным, часто становится центром внимания. В плане этого «фактуального» типа недостоверности, в то время как в фикциональных произведениях — неважно, вербальных или визуальных — указателями на недостоверность обычно являются внутритекстовые проблемы (непоследовательность или несоответствия в тексте), «фактуальный» тип недостоверности, в автобиографии, представляет собой более сложный случай, поскольку недостоверность может иметь место не только на внутритекстовом уровне, но также и на внетекстовом и интертекстуальном. Если события, изображенные в автобиографии, как бы ни был последователен текст, не совпадают с внетекстовой реальностью, и если две или более автобиографий, изображающих один и тот же жизненный опыт, не совпадают друг с другом, будет иметь место «интертекстуальная недостоверность» <более полно об автобиографической недостоверности см. [Shen and Xu 2007]>.

Некоторые мемуаристы отрицают возможность недостоверной наррации в этом историографическом жанре. Вивиан Горник, например, утверждает, что «главное различие между “нефикциональными” мемуарами и фикциональными произведениями состоит в том, что “фикциональное «я»” может быть, и часто является, ненадежным нарратором», в то время как «“нефикциональное «я»” [в мемуарах] им быть не может», поскольку «[в] мемуарах читатель должен быть убежден в том, что нарратор говорит правду» [Gornick 1998, vii—viii]. Но в исключительных случаях «искусства косвенного выражения» [Phelan 2005] такие авторы мемуаров, как Фрэнк Маккорт — «Прах Анжелы» — и Дейв Эггерс — «Душераздирающее творение ошеломляющего гения», извлекли большую пользу из нарраторов — недостоверных интерпретаторов и оценщиков. К тому же очень часто, читая мемуары или автобиографию, особенно современную, читатель сознательно или бессознательно сравнивает текстуальный мир с внетекстовой реальностью (о которой может знать или которую мог видеть). Это может обозначаться как «знающая» позиция читателя. Различие между «знающими читателями» в случае автобиографии и «авторской аудиторией» в фикциональной литературе в том, что первые могут быть абсолютно нежеланными и непрошеными для автобиографа, который всегда хочет, чтобы читатели считали, что текст правдиво отображает его опыт, в то время как (имплицитный) автор хочет, чтобы «авторская аудитория» знала о вымышленном характере истории, рассказываемой так, чтобы аудитория могла судить о нарраторе и героях вместе с автором.

Нужно отметить, что между автобиографией и фикциональной литературой существует важное различие. В автобиографии (имплицитный) автор и нарратор обычно превращаются в одно лицо, поскольку обычно это «искусство прямого сообщения, идущего от автора к аудитории» [Phelan 2005, 67[, в котором автор — нарратор [Lejeune 1989, 4—25; Genette 1990, 764—767]. Важно, что, в то время как «второе “я”» в фикциональной литературе относится к имплицитному автору в его сопоставлении как с реальным лицом, так и с нарратором, в автобиографическом непосредственном сообщении «второе “я”» или «маска» обычно относятся к нарратору как выразителю мнения или представителю (имплицитного) автора в его сопоставлении с историческим лицом. В отличие от фикциональной литературы, в которой недостоверность — это обычно вопрос читательской тайной коммуникации с имплицитным автором за счет нарратора, в автобиографическом непосредственном сообщении это вопрос суждения знающего читателя за счет «я» как [второго «я»] нарратора-автора. Более того, в автобиографическом тексте существуют некоторые маркеры «фактуальной» недостоверности, которых нет в фикциональной литературе. Например, существуют внутритекстовые черты, указывающие на то, что автобиограф (автор-нарратор) придает собственному опыту вымышленный характер [см. Cohn 1999].

Важно отметить, что, в отличие от фикциональной литературы, в автобиографии, вне зависимости от того, какой тип «фактуальной непоследовательности» присутствует в наррации — внутритекстовый, интертекстовый или внетекстовый, — конечным критерием того, что есть верное и адекватное изложение событий в автобиографии, всегда становится внетекстовое «Что же произошло на самом деле?» (скажем, если нарратор вначале говорит, что какое-то событие произошло в 1921 г., затем говорит, что оно случилось в 1922, но в реальности оно произошло в 1923, то обе из названных в его повествовании дат недостоверны). В плане «идеологического» типа ненадежности — в фикциональной литературе это обычно вопрос разрыва между суждениями нарратора и имплицитного автора, а в автобиографии это разрыв между суждением нарратора-автора и конвенционально верными идеологическими стандартами социокультурного контекста.

Интересно, что модель Якоби пяти интеграционных механизмов может помочь увидеть отличия между двумя типами недостоверности: автобиографической и фикциональной. Что касается экзистенциального механизма, то, в то время как в фикциональной литературе «миры сказки, научной фантастики или “Превращения” Кафки могут быть объектами повествования в рамках “канонов возможного” или теории “возможных миров”» [Yacobi 2005, 110], в автобиографии тот же тип наррации будет восприниматься как ненадежный, поскольку такие феномены не существуют во внетекстовом мире. В отношении жанрово-родового принципа — в то время как автобиографы могут основывать свою морфологию на моделях фикциональных жанров, таких как трагедия, история успеха или история пробуждения, автобиография сама по себе формирует жанр. Отметим, что разные концепции сущности автобиографии разных читателей (например, что она должна соответствовать жизни или что она может быть вымышленной до определенной степени) напрямую зависят от читательской интерпретации степени «фактуальной» (не)надежности в этом жанре. Перспективный принцип, связанный с расхождением между нарратором и автором, часто не учитывается, поскольку подразумевается, что в автобиографии нарратор — это надежный представитель имплицитного автора. Генетический механизм, при котором в текстуальных несоответствиях обвиняется автор, что можно редко увидеть в интерпретациях фикциональной литературы, чаще всего работает при прочтениях автобиографии. Стоит заметить, что при чтении автобиографии могут использоваться другие типы интеграционных механизмов. Шен и Ксу [Shen and Xu 2007, 76—80] выдвигают на первый план тип механизма, который можно было бы назвать компаративным: о фактуальной (не)надежности наррации можно судить в ее соотношении с другими релевантными автобиографиями, а об идеологической (не)надежности нарратора-автора судят по соотношению с идеологическим поведением других людей в схожих контекстах.

Как нефикциональный жанр автобиография разделяет существенные характеристики с другими нефикциональными нарративами, например, в новостях или в повседневном разговоре. Следовательно, все эти выводы об автобиографической недостоверности в разной степени можно отнести и к нарративной недостоверности в других типах нефикциональных нарративов [см. Currie 1995, 19; ср. Fludernik 2001, 97—98].

4. Темы для дальнейшего изучения

1) Недостоверная наррация в невербальных медиа и в других вербальных жанрах, кроме прозаических фикциональных произведений.

 2) Для работы с прозой: недостоверность в постмодернистской фикциональной литературе, наррация от второго лица, одновременная наррация и т. д.

3) Соотношение между недостоверной наррацией и полом, классом или национальными вопросами.

4) Для работы с текстовыми несоответствиями: существуют ли другие интеграционные механизмы или концептуальные фреймы, кроме тех, которые уже были определены?

5) Как разные критические теории приходят к разным представлениям об одних и тех же текстовых несоответствиях?

6) Когда текст переводится на другой язык, как влияют разные культурные контексты с разными социальными нормами на интерпретацию недостоверности?

7) Кроме уже обозначенных причин недостоверности, существуют ли другие, обусловливающие недостоверную наррацию?

8) Кроме уже обозначенных указателей на недостоверную наррацию, есть ли другие, особенно в текстах невербального характера или в непрозаических жанрах?

9) Как провести риторическое исследование недостоверности более плодотворно, особенно в свете иного исторического или культурного контекста, в котором был создан текст?

Литература

1)  Цитировавшиеся работы

Barthes R.

[1966] 1975 — An Introduction to the Analysis of Narrative // New Literary History. 1975. № 6. P. 237—272.

Bernaerts L.

2008 — ‘Un Fou Raisonnant et Imaginant.’ Madness, Unreliability and The Man Who Had His Hair Cut Short / E. D’hoke and G. Martens (eds) // Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2008. P. 185—208.

Bierce A.

1946 — Oil of Dog. The Collected Writings of Ambrose Bierce. New York: Citadel Press, 1946. P. 800—803.

Booth W.

1961 — The Rhetoric of Fiction. Chicago: University of Chicago Press, 1961.

Bordwell D.

1985 — Narration in the Fiction Film. Madison: U. of Wisconsin P., 1985.

Bremond C.

1973 — Logique du récit. Paris: Seuil, 1973.

Chatman S.

1978 — Story and Discourse: Narrative Structure in Fiction and Film. Ithaca: Cornell UP, 1978.

1990 — Coming to Terms: The Rhetoric of Narrative in Fiction and Film. Ithaca: Cornell UP, 1990.

Cohn D.

1999 — The Distinction of Fiction. Baltimore: Johns Hopkins UP, 1999.

2000 — Discordant Narration // Style. 2000. № 34. P. 307—316.

Currie G.

1995 — Unreliability Refigured: Narrative in Literature and Film // The Journal of Aesthetics and Art Criticism. 1995. № 53.1. P. 19—29.

D’hokeElkeand Gunther Martens.

2008 — Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Narratologia: Contributions to Narrative Theory / Beitrage Zure Erzahltheorie. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2008.

Fludernik M.

1999 — Defining (In)Sanity: The Narrator of The Yellow Wallpaper and the Question of Unreliability / W. Grunzweig and A. Solbach (eds.) // Grenzuberschreitungen: Narratologie im Kontext. Tubingen: Narr., 1999. P. 75—95.

2001 — Fiction vs. Non-Fiction: Narratological Differentiation / J. Helbig (ed.) // Erzaehlen und Erzaehltheorie im 20. Jahrhundert: Festschrift fuer Wilhelm Fueger. Heidelberg: Universitaetsverlag, 2001. P. 85—103.

2003 — Natural Narratology and Cognitive Parameters / D. Herman (ed.) // Narrative Theory and the Cognitive Sciences. Stanford: CSLI. P. 243—267.

Fowler R.

1977 — Linguistics and the Novel. London: Methuen, 1977.

Genette G.

[1972] 1980 — Narrative Discourse / Trans. Jane E. Lewin. Ithaca: Cornell UP, 1980.

1990 — Fictional Narrative, Factual Narrative // Poetics Today. 1990. Vol. 11. P. 755—774.

Gornick V.

1998 — Preface // McDonnell J. T. Living to Tell the Tale: A Guide to Writing Memoir. New York: Penguin. P. vii—x.

Greimas A. J.

[1966] 1983 — Structural Sementics: An Attempt at a Method. Lincoln: Nebraska UP, 1983.

Hansen P. K.

2007 — Reconsidering the Unreliable Narrator // Semiotica. 2007. № 165. P. 227—246.

Herman D.

2002 — Story Logic: Problems and Possibilities of Narrative. Lincoln: U of Nebraska P., 2002.

2007 a — Cognition, Emotion, and Consciousness / D. Herman (ed.) // The Cambridge Companion to Narrative. Cambridge: Cambridge UP, 2007. P. 245—259.

2007 b — Story telling and the Sciences of Mind: Cognitive Narratology, Discursive Psychology, and Narratives in Face-to-Face Interaction // Narrative. 2007. № 15. P. 306—334.

2009 — Cognitive Narratology // Handbook of Narratology / P. Hühn et. al. (eds.). Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. P. 30—43.

Kozloff S.

1988 — Invisible Storytellers: Voice-Over in American Fiction Film. Berkeley: U of California P., 1988.

Lanser S. S.

1981 — The Narrative Act: Point of View in Prose Fiction. Princeton: Princeton UP, 1981.

Lejeune Ph.

1989 — On Autobiography / Trans. Katherine Leary. Minneapolis: U of Minnesota P., 1989.

MacKay D. M.

1972 — Formal Analysis of Communicative Processes // College English. 1972. Vol. 11. P. 265—269.

Martens G.

2008 — Revising and Extending the Scope of the Rhetorical Approach to Unreliable Narration // Narrative Unreliability in the Twentieth- Century First-Person Novel / E. D’hoke and G. Martens (eds). Berlin; New York: Walter de Gruyter. P. 77—106.

McCormick P.

2009 — Claims of Stable Identity and (Un)reliability in Dissonant Narration // Poetics Today. 2009. Vol. 30. P. 31—72.

Metz Ch.

1991 — The Impersonal Enunciation, or the Site of Film // New Literary History. 1991. № 22. P. 747—772.

Nünning A.

1997 a — ‘But why will you say that I am mad?’ On the Theory, History, and Signals of Unreliable Narration in British Fiction // Arbeiten aus Anglistik und Amerikanistik. 1997. Bd. 22. P. 83—105.

1997 b — Deconstructing and Reconstructing the Implied Author: The Resurrection of an Anthropomorphized Passepartout or the Obituary of a Critical Phenomenon? // Anglistik. Organ des Verbandes Deutscher Anglisten. 1997. Bd. 8. P. 95—116.

1999 — Unreliable, Compared to What? Towards a Cognitive Theory of Unreliable Narration: Prolegomena and Hypotheses // Transcending Boundaries: Narratology in Context / W. Grunzweig and A. Solbach(eds). Tubingen: Gunther Narr Verlag, 1999. P. 53—73.

2005 — Reconceptualizing Unreliable Narration: Synthesizing Cognitive and Rhetorical Approaches // A Companion to Narrative Theory / J. Phelan and P. J. Rabinowitz (eds). Oxford: Blackwell, 2005. P. 89—107.

Nünning V.

2004 — Unreliable Narration and the Historical Variability of Values and Norms: The Vicar of Wakefield as a Test Case of a Cultural-Historical Narratology // Style. 2004. № 38. P. 236—252.

Olson G.

2003 — Reconsidering Unreliability: Fallible and Untrustworthy Narrators // Narrative. 2003. № 11. P. 93—109.

Pettersson B.

2005 — The Many Faces of Unreliable Narration: A Cognitive Narratological Reorientation // Cognition and Literary Interpretation in Practice / Ed. by Harri Veivo, Bo Pettersson, and Merja Polvinen. Helsinki: Helsinki UP, 2005. P. 59—88.

Phelan J.

1989 — Narrative Discourse, Literary Character, and Ideology // Reading Narrative / J. Phelan (ed). Columbus: Ohio State UP, 1989. P. 132—46.

2005 — Living to Tell about It. Ithaca: Cornell UP, 2005.

2007 — Estranging Unreliability, Bonding Unreliability, and the Ethics of Lolita // Narrative. 2007. № 15. P. 222—238.

1999 — Phelan J., Martin M. P. The Lessons of ‘Weymouth’: Homodiegesis, Unreliability, Ethics, and The Remains of the Day // Narratologies / D. Herman (ed). Columbus: Ohio State UP. P. 88—109.

Prince G.

[1987] 2003 — A Dictionary of Narratology. Lincoln: U of Nebraska P., 2003.

Rabinowitz P. J.

1977 — Truth in Fiction: A Reexamination of Audiences // Critical Inquiry. 1977. Vol. 4. P. 121—141.

[1987] 1998 — Before Reading. Columbus: Ohio State UP, 1998.

Riggan W.

1981 — Picaros, Madmen, Naifs, and Clowns: The Unreliable First-Person narrator. Norman: U of Oklahoma P., 1981.

Rimmon-Kenan Sh.

[1983] 2002 — Narrative Fiction: Contemporary Poetics. London: Routledge, 2002.

Schwarz D. R.

1997 — Performative Saying and the Ethics of Reading: Adam Zachary Newton’s Narrative Ethics // Narrative. 1997. № 5. P. 188—206.

Shen D.

2001 — Narrative, Reality and Narrator as Construct: Reflections on Genette’s Narration // Narrative. 2001. № 9. P. 123—129.

2002 — Defense and Challenge: Reflections on the Relation Between Story and Discourse // Narrative. 2002. № 10. P. 422—443.

2005 a — Story-Discourse Distinction // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / D. Herman et. al. (eds). London; New York: Routldege. P. 566—567.

2005 b — Mind-style // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / D. Herman et. al. (eds). London; New York: Routldege. P. 566—567.

2005 c — Why Contextual and Formal Narratologies Need Each Other //JNT: Journal of Narrative Theory. 2005. № 35. P. 141—171.

2007 — Booth’s The Rhetoric of Fiction and China’s Critical Context // Narrative. 2007. № 15. P. 167—186.

2010 — Implied Author, Overall Consideration, and Subtext of ‘Désirée’s Baby’ // Poetics Today. 2010. Vol. 31.2.

2011 — What is the Implied Author? // Style. 2011. № 45. P. 80—98.

Shen D. and Xu Dejin.

2007 — Intratextuality, Intertextuality, and Extratexuality: Unreliability in Autobiography versus Fiction // Poetics Today. 2007. Vol. 28.1. P. 43—88.

Toolan M. J.

[1988] 2001 — Narrative: A Critical Linguistic Introduction. London: Routledge, 2001.

Wall K.

1994 — The Remains of the Day and its Challenges to Theories of Unreliable Narration // Journal of Narrative Technique. 1994. № 24. P. 18—42.

Yacobi T.

1981 — Fictional Reliability as a Communicative Problem // Poetics Today. 1981. Vol. 2. P. 113—126.

1987 — Narrative and Normative Patterns: On Interpreting Fiction // Journal of Literary Studies. 1987. № 3. P. 18—41.

2001 — Package Deals in Fictional Narrative: The Case of the Narrator’s (Un) Reliability // Narrative. 2001. № 9. P. 223—229.

2005 — Authorial Rhetoric, Narratorial (Un)Reliability, Divergent Readings: Tolstoy’s ‘Kreutzer Sonata’ // A Companion to Narrative Theory / J. Phelan and P. J. Rabinowitz (eds). Oxford: Blackwell, 2005. P. 108—123.

Zerweck B.

2001 — Historicizing Unreliable Narration: Unreliability and Cultural Discourse in Narrative Fiction // Style. 2001. № 35. P. 151—178.

2)  Длядальнейшейработынадтемой

Allrath G.

2005 — (En)Gendering Unreliable Narration: A Feminist-Narratological Theory and Analysis of Unreliability in Contemporary Women’s Novels. Trier: WVT, Wissenschaftlicher Verlag Trier, 2005.

Altes L. K.

2008 — Sincerity, Reliability and Other Ironies—Notes on Dave Eggers’ //A Heartbreaking Work of Staggering Genius. Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel / E. D’hoke and G. Martens (eds.). Berlin & New York: Walter de Gruyter, 2008. P. 107—128.

Hansen P. K.

2008 — First Person, Present Tense. Authorial Presence and Unreliable Narration in Simultaneous Narration // Narrative Unreliability in the Twentieth- Century First-Person Novel / E. D’hoke and G. Martens (eds). Berlin;  New York: Walter de Gruyter, 2008. P. 317—338.

Herman L. and Bart V.

2008 — Didn’t Know Any Better: Race and Unreliable Narration in ‘Low-Lands’ by Thomas Pynchon // Narrative Unreliability in the Twentieth- Century First-Person Novel / E. D’hoke and G. Martens (eds). Berlin & New York: Walter de Gruyter, 2008. P. 231—246.

Richardson B.

1988 — Point of View in Drama: Diegetic Monologue, Unreliable Narrators, and the Author’s Voice on Stage // Comparative Drama. 1988. № 22. P. 193—214.

2006 — Postmodern Unreliability // Unnatural Voices: Extreme Narration in Modern and Contemporary Fiction. Columbus: Ohio State UP, 2006. P. 103—105.

Перевод И. Г. Драч.

В. Н. Сыров

(Томск)

КОММЕНТАРИЙ КОММЕНТАРИЯ

Спасибо уважаемому Юрию Львовичу за внимание к тексту, а редколлегии журнала — за организацию коммуникации. Ведь даже если не соглашаешься с критическими стрелами в свой адрес, то, по крайней мере, благодаря им видишь те пункты, которые следовало бы усилить или обратить дополнительное внимание.

Полностью согласен с автором реплики, что волевыми методами исследовательскую практику не изменить. Административные методы сам бы воспринял с содроганием. Видимо тональность статьи дала повод для такой интерпретации моих рассуждений.

Но, как известно, под лежачий камень вода не течет. Поэтому мне представляется, что если эту тему не поднимать, то и сдвигов не произойдет. Речь, конечно, не об издании надлежащих нормативных документов, а о реализации тех форм, что приняты в научном сообществе (полемика, дискуссия, обсуждение и т. д.). Хотя замечу, что в кандидатских диссертациях историков во «Введении» лишь недавно появились пункты «научная новизна», «положения, выносимые на защиту». Понятно, что все формализуется рано или поздно, но сама необходимость их реализации уже заставляет организовывать мысль  по типу: что же я хотел этим сказать.

Глубоко убежден, что характер исторического дискурса следует менять. Тут я не одинок, да и не оригинален. В статье я пытался показать, что сохранение традиционного повествовательного формата с имплицитным нарратором порождает как мировоззренческие, так эпистемологические тупики, вплоть до характера работы с источниками.

Но, призывая к трансформации исторического нарратива, я отнюдь не хотел, чтобы такой призыв воспринимался как отрицание нарративности историографии как таковой. Историография, как мне кажется, страдает от недостатка нарративности, а не от ее избытка. Правда, прогресс в этом направлении я бы связывал не с объектом исторического письма, а со способом его реализации. Ключевой вопрос перспектив исторического нарратива — как писать.

А вот в этом пункте мы, видимо, с уважаемым оппонентом разойдемся. Полностью согласен с тем, что те базовые дискурсивные стратегии, что выделил Ю. Л. Троицкий, имели, имеют и будут иметь место в историческом дискурсе. Но вот должны ли? Рискну утверждать, что сколь не насыщай текст столкновением голосов, версий, логик, языков, стилей, риторик и комбинацией риторических стратегий, провоцировать к наполнению богатством смыслов они не будут. Война, конечно, может быть представлена с позиций «генеральской» правды, а может и с позиций «окопной». Но если налицо лишь повествование, а не доказательность, эксплицитно представленная, то читатель обречен быть погребенным лавиной мнений в отсутствии мало-мальски рациональных критериев выбора. Хотя возможно, я что-то упустил в идеях уважаемого оппонента.

Ю. Л. Троицкий

(Москва)

КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ В. Н. СЫРОВА

В интересной статье автор ставит несколько важных проблем теории истории, которые, в конечном итоге, и обусловили название его работы.

Прежде всего, В. Н. Сыров ополчается на родовое свойство историографического дискурса — его повествовательность в пику аналитичности. Природа такого, по определению автора, «традиционного нарратива» держится на воспроизведении временной последовательности и близости к литературному дискурсу. Тогда как, считает автор, историографический нарратив должен преодолеть свою повествовательность и стать подлинно научным дискурсом. Для этого необходимо, по мнению В. Н. Сырова, изменить его структуру по следующей схеме: «постановка проблемы, выдвижение гипотезы (интрига и кульминация) и экспликация аргументации (развязка)».

В пользу предлагаемой структуры В. Н. Сыров совершенно справедливо критикует такой сложившийся жанр, как историографический анализ той или иной темы. Такой анализ стал обязательной частью всех историографических работ, и чаще всего напоминает аннотированную библиографию. В. Н. Сыров говорит о безответственности описательной дискурсивной практики, претендующей на воспроизведение действительности, «какой она была на самом деле», то есть о сползании к давно, казалось бы, преодоленному историографическому позитивизму.

Однако в этом справедливом пафосе автор незаметно (думаю, что и для себя тоже) подменяет предмет: критикуя традиционалистскую историографию, подвергает сомнению нарративность как таковую. В самом деле, неэффективность сложившейся историографической практики (нарративной по своей природе) вовсе не означает то, что историография не должна быть нарративной.

На мой взгляд, позиция В. Н. Сырова несколько романтична: невозможно исправить «родовые пятна» сложившейся историографической практики волевым изменением композиционных рамок историописания и трансформацией тематического поля исторических исследований, как призывает автор.

Утопизм такой позиции проявляется и в том, что автор исходит из презумпции «научного администрирования» относительно процессов историописания. Нельзя установить «сверху» рамки научной работы, они должны сложиться и стать неписанным правилом сообщества историков, если такие правила действительно отвечают имманентным процессам развития исторической науки. Можно, конечно, ввести новые рубрики в квалификационные работы, но практика показывает, что такие попытки быстро формализуют инновацию.

Представляется, что есть иной способ решить поставленные В. Н. Сыровым проблемы: во-первых, уточнить нарративную структуру историографии. К примеру, в свое время нами было показано, что нарратив имеет сложную гетерогенную природу, что в области нарративных практик можно выделить базовые дискурсивные стратегии, которых всего четыре («сказание», «притча», «анекдот» и «жизнеописание»). Эти стратегии были предложены для аналитики художественного дискурса В. И. Тюпой, но оказалось, что они эффективно работают и на историографическом материале.

Кроме того, можно указать на иные, помимо нарратива, типы дискурсивности: декларатив, итератив, перформатив. Каждая из этих дискурсивных практик обладает собственными актуальными свойствами и может выполнять различные роли в историографическом письме. Например, нарратив осваивает событийную сторону историю, тогда как итератив (в сочетании с декларативом)  — процессуальную.

Возможно, публикация статьи В. Н. Сырова вызовет дискуссионное развитие темы в нашем журнале. Охотно приглашаем читателей принять в этом участие.

В. Н. Сыров

(Томск)

КАКИМ БЫТЬ ИСТОРИЧЕСКОМУ НАРРАТИВУ

Аннотация: В статье предпринят анализ перспектив и определение исследовательского потенциала исторической наррации. Показано, что сообщество историков до сих пор воспринимает создание исторических текстов как вербализацию нерассказанных историй. Такой тип наррации можно назвать традиционными нарративами. Демонстрируется, что такой подход определяет исторические нарративы лишь как возможный объект изучения, но не как необходимый тип дискурса. Утверждается, что современный исторический нарратив должен конституироваться не временной рамкой и использованием современных литературных форм, а постановкой проблемы (завязка), выдвижением гипотезы (интрига и кульминация) и экспликацией аргументации (развязка).

Ключевые слова: нарратив; традиционный нарратив; современный нарратив; историческое письмо; автор; нарратор; читатель.

Такая постановка вопроса не подразумевает, конечно, жесткой нормативности и убеждения, что исторические исследования должны быть только такими и никакими иными. Дело в попытке наметить эвристичные формы исторического познания. К настоящему времени, как известно, их продолжают связывать с нарративным поворотом.

Тезис о нарративности истории уже стал расхожим. Сам термин прочно вошел в словарь не только философов истории или методологов, но и самих историков. Но вот перевернул ли он что-то в их работе? Если судить по контексту его употребления, то создается ощущение, что либо историки всегда писали нарративы, только само слово не использовали, либо нарративы отражают лишь традиционные формы представления истории, а весь поворот фактически свелся к возвращению к Геродоту. Поэтому, как справедливо отметил один из современных авторов, не удивительно, что нарративы в основном носили и носят характер биографический или политический, превращаясь, по сути, в саги о великих людях, возвышениях и падениях государств [Furet 2001, 269—270]. Естественно, что переход от истории событий к истории структур должен был бы поставить под сомнение универсальность нарративной формы истории, поскольку описание и объяснение последних не нуждается в соблюдении условий, традиционно связанных с нарративным форматом. Подобного рода скепсис возникает и по поводу соответствия нарративной формы процедурам обоснования, доказательства, аргументации, принятым в научном познании. Поэтому, как отметил, Х. Уайт, «изгнание «рассказа» из «истории» было первым шагом в превращении изучения истории в науку» [White 1987, 169].

С другой стороны, тот же Уайт подчеркивал, что поворот от хроники или анналов к нарративной форме изложения истории был обусловлен не столько прогрессом в развитии исторического письма, сколько потребностью придать моральный смысл описываемым событиям, который, в свою очередь, связывался с потребностью легитимации социально-политического порядка [White 1987, 14]. П. Рикёр весьма убедительно показал, что даже обращение к сущностям типа государства, класса, культуры, античности, Возрождения и т. д. не уничтожает возможности описывать их в терминах события или интриги, традиционно связываемых с нарративностью [Рикёр 1998, 223—263]. Рикёр, правда, называл их квази-событиями и квази-интригой, поскольку они выходят за границы пространства и времени жизни отдельных индивидов, но отмечал, что они сохраняют структурное сходство с событием и интригой. Так же, как известно, философам истории удалось сохранить связь нарративности и научности, показав, что процедура объяснения не обязательно должна отождествляться с номологической моделью. Достаточно вспомнить тезис А. Данто о том, что «повествование уже по своему характеру представляет собой некоторую форму объяснения» [Данто 2002, 194].

Данным экскурсом в недавнюю историю самой философии истории мы не стремимся ломиться в открытую дверь, еще раз доказывая положения, которым давно пора стать не предметом дискуссии, а инструментом в рутинной исследовательской работе. Вопрос в другом. Привнес ли провозглашенный нарративный поворот нечто новое в работу историков, и каким он должен быть, чтобы это сделать? Наш тезис состоит в утверждении, что нарративный формат исторического исследования может реализовать свою эвристичность, во-первых, только на пути последовательного преобразования из объекта изучения в тип дискурса, а, во-вторых, благодаря радикальному пересмотру структуры исторического нарратива.

Что касается первого, то наиболее категоричным было бы положение о нарративной природе исторического знания как такового. С этой точки зрения, историю следовало бы рассматривать как одну из форм наррации, а нарративизацию как единственный способ превращения прошлого в историю. Как отмечают современные авторы: «Прошлое существовало и будет существовать для нас как знание, переданное нам, в соответствии с базисными принципами нарративной формы» [Munslow 1997, 4]. Такой путь отвечал бы распространенному тезису о нарративном повороте в современной культуре и познании. Остается лишь проговорить, как его реализовать в свете возможных сомнений по поводу перспектив нарративизации тех или иных объектов исторического познания и сочетаемости этих объектов с нарративностью процедур объяснения и доказательности в целом?

Воспользуемся методом и терминологией Рикёра, а, в частности, его понятиями «процедуры опосредования» и «переходных объектов». В первую очередь к их числу следует отнести понятие «нарративности». Д. Принс определял его как «список свойств, характеризующих нарратив и отличающих его от ненарратива; формальные и контекстуальные черты, делающие повествование более или менее нарративным» [Prince 1987, 64]. Тогда, как отмечает В. Шмид, «тексты, называемые нарративными в структуралистском смысле слова, излагают, обладая на уровне изображаемого мира темпоральной структурой, некую историю. Понятие же истории подразумевает событие. …Событийность… предполагает (как минимальное условие) наличие изменения некоей исходной ситуации» [Шмид 2003, 13]. Соответственно, нарративность будет проявляться в степени присутствия или насыщенности той или иной текстуальной продукции нарративными признаками, такими как наличие начала-середины-финала, персонажей, интриги, а также знаков рассказываемости в виде фигуры нарратора и т. д. В принципе, эти черты можно обнаружить даже в статье, посвященной проблемам физики или математики, что, собственно говоря, дает возможность говорить именно о степени нарративизации и достичь тем самым компромисса между утверждениями об универсальности нарративного поворота и кажущейся ненарративностью тех или иных форм дискурса.

Такой путь позволяет применять нарративный подход к изучению самых разнообразных объектов. Применительно к историческому познанию он открыл бы возможность, вслед за Рикёром, в частности, интерпретировать те или иные объекты прошлого как «события», «персонажи» и «интригу». Здесь позволим себе быть более радикальным и утверждать, что нет особой нужды сопровождать их приставкой «квази-», как делал сам Рикёр. Тогда, если не отождествлять номиналистский подход с реалистичностью, можно приписать эпохе Возрождения, к примеру, статус события; партии, государству или культуре — статус персонажа, а причинам кризиса античной культуры — статус интриги. Такое толкование аналогично тезису Данто о так называемых «социальных индивидах». «…Их можно охарактеризовать как такие индивиды, которые в качестве своих частей содержат отдельных людей. Примерами социальных индивидов могут служить общественные классы (“немецкая буржуазия в 1618 г.”), национальные группы (“баварцы”), религиозные организации (“протестантская церковь”), события крупного масштаба (“Тридцатилетняя война”), широкие социальные движения (“Контрреформация”) и т. д.» [Данто 2002, 244]. Поэтому подлинная проблема, как представляется, состоит не в том, возможен ли такой путь, а в том, насколько он эвристичен.

Следующий шаг вытекает из предшествующего. Для современной историографии достаточно шаблонным стал тезис об активной роли исследователя в осуществлении познавательного процесса. Как отмечают радикально настроенные авторы: «В той степени, в какой история является нарративной интерпретацией, построенной частично на основе социальных теорий или идеологических установок, которые историк изобретает для объяснения прошлого, история, в сущности, может быть определена как процесс изготовления вербализованной исторической интерпретации, монтируемый или производимый историком» [Munslow 1997, 5]. При таком подходе роль историка заключается не только в поиске и селекции эмпирического материала, но и в реализации процедуры, которую Уайт, как известно, назвал «осюжечиванием». Тогда определение начала истории, сущности интриги и ее финала будет задаваться не столько характером изучаемых объектов, сколько интенциями автора. Это позволяет, образно говоря, отделить форму от содержания и далее прикладывать ее к любому содержанию. Тем самым нарративный формат в принципе может быть подан как способ упаковки любого материала. Нетрудно заметить, что это путь к конструктивистской интерпретации исторического письма.

Пока речь идет лишь о возможности, которая к тому же порождает определенную проблему. Д. Карр вполне справедливо указал, что «краткий обзор наиболее значительных современных взглядов на нарратив демонстрирует не только то, что нарративная структура утверждается как черта художественных и исторических произведений, но также и то, что данная структура рассматривается как нечто, принадлежащее только им» [Carr 1991, 15]. Такой подход, продолжал он, неизбежно приводит к тому, что повествования становятся чуждыми тому миру, который авторы пытаются описать, в силу чуждости ему самой формы нарратива. Если это так, то, как подчеркивал Карр, нарративное изображение реальности будет либо выполнять эскапистскую функцию, т. е. быть «бегством» от действительности, либо стремиться «навязать моральное видение мира в интересах господства и манипуляции» [Carr 1991, 15—16]. Решение проблемы, предложенное им, заключалось в том, чтобы нарративность рассматривать как свойство не только наших описаний, но и самой социально-исторической реальности.

Позиция Карра подталкивает также к определенным эпистемологическим выводам, в частности к возрождению представления об истории как отражении прошлого, что отводит автору функцию простой вербализации «нерассказанной истории». Каков возможный выход? Не вдаваясь в детали аргументации, отметим, что идеи Карра и конструктивистско-деконструктивистские представления о характере исторического письма вполне можно совместить, если предполагать, что смысл труда историка заключается не в воспроизводстве «нерассказанных» историй, а в переописании нарративов, которые можно с некоторой долей условности назвать «первичными». В чем суть такого переописания?

В этом, можно сказать, ключевом пункте наших рассуждений стоит опереться на мысль уже упомянутого Данто о специфике так называемых нарративных предложений, наличие которых в том или ином повествовании трактовалось им как минимальная характеристика исторического видения прошлого. По Данто, «наиболее общая их особенность состоит в том, что они содержат ссылку, по крайней мере, на два разделенных во времени события, хотя описывают только более раннее из этих событий» [Данто 2002, 139]. Тем самым согласно мысли американского философа описание прошлого только тогда становится историей (в частности, в отличие от хроники), когда подает прошедшие события в свете последующих событий. Иначе говоря, только тогда и только те объекты прошлого обретают статус исторических, когда они озаряются светом тех последствий, которые воспринимаются нами как значимые. Очевидно, конечно, что такая значимость, в конечном счете, определяется только современностью и из современности.

Если эту идею принимать, то становятся понятными и оправданными идеи о конститутивной роли историка в создании исторического описания, о смысле переописания первичных нарративов, а также о функции интриги в построении исторических сюжетов. Понятно, что прошлое, как и социальная реальность в целом, не хаотично, а упорядочено. По этому поводу стоит вспомнить мысль Г. Гегеля, что в истории мы имеем дело «с народами, которые знали, что они собою представляли и чего они желали» [Гегель 1993, 58]. Это означает, что социальную реальность мы можем и даже должны мыслить не иначе как конституированную целями и мотивами ее творцов, а наследников идентифицировать согласно формуле «мы — те, кто созданы теми-то и тогда-то и призваны продолжать (сохранять, развивать и т. д.) дело отцов». С некоторой долей категоричности можно утверждать, что данная формула выражает принцип организации вышеупомянутых первичных нарративов.

Тогда собственно историческое переописание можно рассматривать как результат смены авторской точки зрения. В чем ее суть? С позиции субъектов деятельности (или агентов, акторов), которая отражает их цели и мотивы, мы перемещаемся на позицию констатации непредвиденных ими последствий их действий. Тогда становится понятной и та базовая интрига, что конституирует именно исторические нарративы. Суть ее также может быть выражена формулой: «Планировали, реализовывали и ожидали одно, но получилось нечто иное». Можно сказать, что она воплощает собой всю глубину человеческого бытия как исторического. В принципе такая трактовка интриги соответствует критериям той событийности, что конституирует нарративность как таковую, а именно релевантности изменений, их непредсказуемости, консекутивности, необратимости и неповторяемости [Шмид 2003, 16—18]. Более того, она благоприятствует актуализации данных черт.

Выше уже отмечалось, что в истории темпоральная протяженность, связность и последовательность обусловливается, как правило, целесообразными действиями. Однако если бы все цели и желания реализовывались, конец истории был бы не за горами. Но, как мудро заметил Гегель: «Всемирная история не есть арена счастья. Периоды счастья являются в ней пустыми листами, потому что они являются периодами гармонии, отсутствия противоположности» [Гегель 1993, 79]. Правда, дело здесь не в морали, а в онтологии. Историчность конституируется не ошибочными целями и мотивами субъектов действий, а единством деятельности и конечности (ограниченности) как сущностными характеристиками человеческого бытия. Соответственно и результативность как необходимое условие нарративного события [Шмид 2003, 15] обусловливается не достижением цели, поставленной субъектом действия, а осознанием и фиксацией значимости произведенного им последствия. Здесь же коренятся истоки как нарративизации, так и перевода ее в пространство дискурса. Если это так, то стоит принять тезисы конструктивистов о том, что именно историк (а не персонаж) превращает прошлое в историю.

На этом пути встает следующая проблема. Еще У. Гэлли заметил, что даже если согласиться с идеей нарративности как сущности истории, то остается открытым вопрос о том, какую роль играют такие аспекты работы историка, как дискуссии, анализ, процедуры объяснения [Gallie 1964, 65]. Ведь они отнюдь не нарративны, по крайней мере, на первый взгляд. К этому можно добавить, что историки пишут на разные темы, и повествования о несовпадении интенций исторических персонажей и полученных результатов отнюдь не доминируют в их реальной практике. Как же тогда соотнести тезис о нарративной природе истории и реальную историческую практику?

Дело, конечно, не в том, чтобы призвать историков писать только на соответствующие темы. Нарративность, прежде всего, следует рассматривать как универсальный контекст исторической работы, как основание для формулировки принципов, критериев, показателей отличия исторического познания от других форм интеллектуальной и культурной деятельности. Поэтому нарративность должна подразумеваться, но не обязательно эксплицитно выражаться в конкретной работе. Применительно к реальной практике ее следует рассматривать как сверхзадачу, которой любой историк должен руководствоваться. Иначе говоря, каждый отдельный продукт в идеале должен быть проникнут пониманием того, какой вклад он должен внести в историзацию нашего понимания прошлого. Так, если, читая повествование об устройстве и функционировании античного полиса, мы начинаем осознавать, где лежат истоки его неизбежного краха или трансформации в другие формы, сверхзадача выполнена.

Вообще-то к настоящему времени все эти рассуждения должны были бы представлять собой ту самую лестницу, которую после соответствующего применения можно было бы смело отбросить. Однако и по сей день остается ощущение, что ей даже и не пользовались, а все рассуждения современных философов истории по поводу соотношения описания и объяснения, фактуального и фиктивного и т. д. в нарративе свелись к тому, чтобы просто обосновать право историков заниматься тем, чем они и так занимались. В итоге мы возвращаемся к тому, с чего начали. Если наличная продукция историков и может именоваться нарративной, что в ней отражает достижения нарратологии?

Рискнем утверждать, что основной недостаток наличной исторической продукции даже в трудах ее лучших представителей, состоит не столько в исповедуемых идейных установках, сколько в сохраняющемся формате «упаковки» изучаемого материала. Формат этот передается, так сказать, по традиции, в частности через требования, предъявляемые сообществом к написанию квалификационных сочинений всякого рода и уровня (от дипломных работ до докторских диссертаций). То, что получается на выходе, можно назвать нарративом классического типа, если данный продукт вообще сохраняет черты нарративности. Далее удобства ради будем употреблять для его обозначения термин «повествовательный (или традиционный) нарратив», а в качестве альтернативы противопоставлять ему тип исторического письма, который можно назвать «нарративом современным (исследовательским)».

Сформулируем исходный тезис, характеризующий сущность повествовательного нарратива. Не будет далеким от истины утверждение, что принципом его организации является тема, а не проблема. Что это означает? В данном контексте под темой будет пониматься не столько один из путей членения текста на структурные элементы, сколько способ подачи, да и организации, излагаемого материала. Можно сказать, что организовывать текст тематически значит подавать его в виде совокупности и последовательности утверждений или положений, которые представляются само собой разумеющимися и скорее предполагают их развертывание и иллюстрацию, а не дискутируемость и доказываемость. Писать на тему значит писать о чем-то или про что-то, подразумевая повествовательность, а не рассуждение, как стиль подачи материала и не ставя под сомнение актуальность или необходимость предмета письма. По сути, тематический подход предполагает, что те или иные вещи имели место, и осталось лишь вывести их на свет. Собственно уже в этом проявляется сохранение представления о том, что писать истории значит фактически воспроизводить какой-то отрезок прошлого. Потому тематически организованные тексты предстают своеобразными эксплицированными фрагментами нерассказанной истории, которая, кстати, в качестве контекста предполагается уже известной читателю.

Можно сказать, что такой путь фактически маскирует действительное происхождение цели повествования, поскольку автор, как правило, во введении отделывается ничего не значащим, хотя и многозначительным, тезисом о том, что тема анализа структуры античного полиса или идейной эволюции русской интеллигенции, к примеру, имеет большое значение. Фактически такой способ подачи материала объективно рассчитан лишь на узких специалистов, которые к тому же сами вынуждены помещать его в контекст и мысленно реконструировать проблематику, в частности хотя бы для того, чтобы понять насколько данное описание предпочтительнее, чем остальные на ту же тему.

Если бы автор начинал свою работу с демонстрации противоречивости или несовпадения позиций, сложившихся в исследовательской литературе по тому или иному вопросу, то смысл обращения к нему был бы понятен не только членам узкоспециализированного сообщества. Вернее сказать, вклад автора в обсуждение предметной области становился бы очевидным благодаря самой логике подачи материала. Конечно, во-первых, в ответ могут сказать, что наука — это удел людей компетентных. А во-вторых, указать на наличие предварительного историографического обзора, которому положено быть в любом историческом исследовании. Что касается первого контраргумента, то мы к нему еще вернемся. Что касается второго, то проблема в том, что тематический стиль организации текста объективно превращает его в простой пересказ сложившихся мнений по вопросу, организованный скорее хронологически, чем логически.

 Это означает, что взгляды предшественников излагаются не в порядке степени глубины, объема аргументации, альтернативности их позиций, а просто в хронологической последовательности появления их трудов. В идеале аналитический подход должен был бы являться принципом организации историографического материала и представлять собой не краткое введение в само повествование, а его составную и даже сюжетопорождающую часть. Иначе говоря, историографический обзор должен играть роль не столько экспозиции к сюжету, как это фактически бывает, сколько завязки в самом сюжете, поскольку он делал бы понятным, почему, что и как следует об этом писать. Тогда и авторские оценки предшественников приобрели бы вес и смысл, а не сводились бы к кратким резюме с оценочными суждениями типа «автор модернизировал данные свидетельств», «автор недооценил…», «автор сильно упростил…», которым мы вынуждены просто довериться. Но в результате при тематическом подходе историографический обзор в буквальном смысле сводится лишь к краткому введению и выглядит простым (по сути, избыточным) довеском к основной части, поскольку в дальнейшем автор к нему если и обращается, то лишь в качестве ссылки на авторитет и именно в сносках.

Нетрудно заметить, что тематический формат определяет как логику изложения, так и характер самих высказываний. Строго говоря, при таком подходе нет и не может быть логики, поскольку последовательность распределения материала фактически определяется либо хронологией, либо обычным здравым смыслом. К примеру, если автор пишет об эволюции какого-либо института, то ему представляется вполне логичным описать, что имело место в один период времени, а что — в другой, если пишет о структуре, то изложить набор элементов, ее составляющих. Проблема в том, что такой путь, по сути, представляет собой не соответствие требованию полноты описания, а лишь некритическое следование сложившимся стереотипам о том, что следует писать по данной теме. Писать на тему значит пытаться создать нарратив, «корректно сообщающий всякую мало-мальски ценную информацию, содержащуюся в архивах по тому или иному аспекту прошлого» [Анкерсмит 2003, 83]. Напротив, если бы историческое письмо строилось как обсуждение и решение проблемы, то это автоматически организовывало бы порядок изложения и отбор объема излагаемого по степени вклада в ее решение.

 В том, что касается характера высказываний, то стоит вспомнить мысль Р. Барта о том, что «исторический дискурс не знает отрицания» [Барт 2003, 435]. Это происходит потому, что свою работу историки продолжают строить не как дискуссию с оппонентами, а как изложение, так сказать, самой исторической действительности. Они по-прежнему описывают, а не рассуждают, повествуют, а не доказывают. Поэтому «подвергается радикальной цензуре акт высказывания (ощущение которого единственно и делает возможным негативное преобразование), происходит сдвиг всего дискурса к самому высказыванию и даже (в случае историка) к референту; взять на себя ответственность за высказывание некому» [Барт 2003, 435]. Иначе говоря, в типичном историческом тексте и по сей день отсутствуют маркеры акта высказывания типа «логично предположить», «по нашему (или моему) мнению, данные аргументы не убедительны, потому что…», «следовательно», «наша гипотеза подтверждается» и т. д. А если подобные моменты имеют место, то выглядят разрывом в плавном течении повествования. В итоге в осуществляемой автором последовательности изложения трудно различить, где собственно авторский вклад, а где повторение сделанного предшественниками, где информация, значимая для раскрытия вопроса, и чем можно пренебречь.

Все эти рассуждения позволяют перейти к нашей главной задаче, а именно к определению степени присутствия и необходимости нарративности в реальной исторической продукции. Нетрудно заметить, что манера письма, обозначенная нами как «тематический подход» или «повествовательный нарратив», превращает нарративность в нечто случайное и извне привнесенное в исторический текст. Таков вот парадокс. Дело в том, что при тематической организации нарративным будет только тот труд, тема которого фактически обусловлена хронологией, например, когда историк пишет о процессе, эволюции, динамике, становлении или изменении чего-либо. Понятно, что такая нарративность определяется лишь объектом, а не способом изложения. Стоит сместиться к изучению тем, которые не конституируются временной последовательностью, как присутствие в них нарративного формата окажется под вопросом.

То же самое касается интриги как конститутивного принципа нарратива. Пока историк описывает деяния и события, интрига может присутствовать в них, но опять-таки лишь в силу выбора объекта, а не формата, изложения, и лишь тогда, когда выбранная тема будет связана с описанием несовпадения целей исторических акторов и последствий их действий. Но о какой интриге можно говорить, когда объектом исследования становится устройство и эволюция римского рабовладельческого поместья, к примеру? Нарративными такие продукты можно будет назвать лишь постольку, поскольку любой автор свое повествование с чего-то должен начать и чем-то закончить.

Отдельный вопрос касается аспекта нарративности, связанного с пониманием ее как совокупности повествовательных инстанций или коммуникативных уровней. Позволим утверждение, что здесь сохраняет свою актуальность тезис Барта о радикальной цензуре акта высказывания, осуществляемой в исторических текстах. Иначе говоря, историки по-прежнему пишут так, чтобы их дискурс не содержал знаков, «отсылающих к отправителю историографического сообщения» [Барт 2003, 432]. Можно сказать, что автор, имплицитно будучи творцом, эксплицитно стремится представить свою продукцию с позиции нарратора как пассивного регистратора, функция которого, как писал Л. Минк, «состоит в том, чтобы открыть такую нерассказанную историю или часть ее и пересказать ее пусть в сокращенной или отредактированной форме. …Понятое подобающим образом, повествование о прошлом нуждается только в том, чтобы быть переданным, а не сконструированным» [Mink 1987, 188]. Конечно, отмечал Минк, это скорее вид убеждения, а не прямых деклараций, но он «имплицитно предполагается столько же широко, сколь и эксплицитно отрицается» [Mink 1987, 188].

Тем самым результат деятельности историка подается как «продукт так называемой референциальной иллюзии, поскольку историк здесь делает вид, будто предоставляет говорить самому референту» [Барт 2003, 432]. На языке нарратологии это означало бы использование фигуры нарратора имплицитного, скрытого, безличного, но всеведущего и вездесущего. Знаки или индексы его присутствия были бы вкраплены в состав частей текста, предназначенных описывать те или иные события прошлого, а их выявление требовало бы особых интерпретативных процедур. Такая установка, по сути, является реализацией позитивистского идеала объективности и научности, предполагающего, что автор как бы дает слово фактам самим по себе и тем самым воплощает требование писать, как было на самом деле. Поэтому не случайно, что такое описание превращается в осознанное намерение избегать употребления интерпретативных и объяснительных процедур, поскольку последние явно демонстрируют присутствие субъективности историка.

Как известно, этот способ написания истории, Р. Дж. Коллингвуд называл «историей ножниц и клея» и особо отмечал, что «в действительности это не история вообще, потому что в ней не удовлетворяются необходимые условия научного познания» [Коллингвуд 1980, 245]. Конечно, современный историк не доверяет авторитетам, критичен по отношению к используемому эмпирическому материалу, но сохраняемый им формат классического нарратива, а именно, установка на репродуктивность и, соответственно, подачу материала в форме изложения темы разъедает и святая святых исторического исследования: работу с источниками. Как правило, указание на источник, откуда черпаются столь любимые историком факты, имеет форму ссылки, примечания или отнесения в конец исследования. Рискнем утверждать, что дело здесь не только в том, что таков неизбежный характер работы с источником и что все не занесешь в конечный продукт. Во-первых, подход, предполагающий, что написание истории есть воссоздание прошлого, с неизбежностью отправляет источники в ссылку, потому что специальное внимание к ним всякий раз разрывает плавное рассказывание истории и кажется нарушением последовательности повествования. А во-вторых, он приводит к тому, что апелляция к источнику приобретает характер не аргументации выдвигаемых гипотез, а иллюстрации совокупности тех или иных утверждений. Но так происходит именно потому, что историк продолжает видеть себя рассказчиком, а не исследователем.

Фактически такой способ исторического письма остается носителем и производителем иллюзий как по отношению к самому автору, так и потенциальному читателю. Речь идет, прежде всего, о создании иллюзии научности созданной продукции. Дело, конечно, не в намерении автора водить в заблуждение читателя, а в характере выбранного формата. Продукт, порожденный им, страдает монологичностью и существует как бы в вакууме, поскольку, как правило, лишен знаков дискуссионности, полемичности, репрезентации собственных аргументов, а значит включенности в диалог с предшественниками и последователями. Сокрытием меток присутствия автора (соответственно и нарратора) такой нарратив создает у читателя иллюзию объективности, хотя объективно становится производителем мифов и идеологических иллюзий. Говоря мягче, он беззащитен перед экспансией идеологических или мифологических толкований. Нетрудно заметить своеобразную неизбежность этого. Ведь всякая история должна с чего-то начаться и чем-то закончиться. Если же сохраняется убеждение, что дело историка воссоздать нерассказанное прошлое, то любая попытка придать такому рассказу осмысленность, обречена подавать прошлое либо в виде достигнутых успехов, либо в виде провалов и катастроф. Но такая форма, поддержанная к тому же безличностью и скрытостью нарратора, объективно благоприятна для вторжения в тело истории мифов и идеологий. Потому, в лучшем случае, исторический текст и становится (остается) похожим на художественное произведение, только лишенное художественности. Ну а, как справедливо указал Д. Ла Капра, когда «элементарное различие между историей и романом разрушается, появляется миф» [La Capra 1985, 129].

Уайт в свое время правомерно отметил, что когда «историки утверждают, что история представляет собой комбинацию науки и искусства, то подразумевают по этим, как правило, комбинацию социальных наук конца XIX в. и искусства середины XIX в.» [White 1978, 43]. Поэтому в рассуждениях о способах преодоления традиционных форм исторической наррации общим местом стали призывы более интенсивно использовать современные литературные эксперименты, рассказывать истории с разных точек зрения, эксплицировать роль нарратора и т. д. [Burke 2001, 30—315]. Правда, теперь, ретроспективно взглянув на недавнее интеллектуальное прошлое, рискнем утверждать, что предложенный путь преодоления предрассудков оказался неудачным или малопродуктивным. Представляется, что одна из ключевых причин этого заключается не столько в субъективном консерватизме сообщества историков (исследовательском или литературном), сколько, так сказать, в структурной ловушке. Суть в том, что никакая модификация с одновременным сохранением старого каркаса невозможна. Иначе говоря, можно подавать историю со скольких угодно точек зрения, но если продолжать ее рассказывать, она останется все той же, пусть опасной, но разновидностью литературы.

Представляется, что более продуктивный путь заключается в реактуализации провозглашенных Коллингвудом необходимых условий научного познания. История должна стать, наконец, исследованием, а не рассказыванием. Но суть этого исследования должна заключаться не в боязни отрыва от так называемых фактов как гарантов достоверности, а в радикальной перестройке формата исторического письма. Оно должно конституироваться не темой, а проблемой, причем порожденной деятельностью самого же сообщества историков. Такая проблема встает обычно в ходе соответствующей реконструкции историографии вопроса. Только такая реконструкция должна быть представлена не в виде монотонного пересказа имевших место точек зрения, а в форме столкновения альтернативных позиций с тщательным критическим воспроизведением их аргументации. Логическим продолжением такой композиции работы должна стать гипотеза по поводу предполагаемого положения дел и последующая пошаговая экспликация аргументации, которая, как правило, у историка воплощается в интерпретации свидетельств. Конечно, в данных тезисах самих по себе нет ничего оригинального. Задача заключается только в том, чтобы, наконец, сделать такую структуру стандартом исторического исследования.

Более примечательно то, что структура, включающая в себя такие элементы как постановка проблемы-гипотеза-аргументация, вполне может быть проинтерпретирована как нарративная. Если мы утверждаем, что история представляет собой вид нарратива, то универсальность его должна задаваться не объектом, а форматом, в который может быть упакован любой объект без ущерба для его идентичности. Наличие темпоральной организации и таких ее структурных элементов, как начало-середина-финал, здесь вполне очевидно, только задаваться они будут не хронологией, а логикой постановки и решения задачи. Так функцию экспозиции может взять на себя историографический обзор; функцию завязки, а видимо и интриги — демонстрация ограниченности и неполноты взглядов предшественников; функцию кульминации — авторская гипотеза; ну, а функцию развязки — экспликация серии аргументов с целью ее верификации. Нетрудно заметить, что такая композиция с неизбежностью задает место и формы позиционирования нарратора. Если нарратор отвечает за то, как нечто сказано, то характер присутствия его в тексте становится следствием рефлексивной позиции автора. Такой нарратор с необходимостью должен быть эксплицитным и говорить от первого лица. Наконец, тогда он станет необходимой частью истории, поскольку говорить будет о своей деятельности, а не о чуждом ему мире.

В заключение два соображения. Конечно, нетрудно заметить, что вышеописанная структура, предложенная в качестве нарративной, выступает методологическим требованием для члена любого научного сообщества. Если же определять, что делает эти нарративы историческими, то уже в начале нашей статьи мы отметили, что историей объекты прошлого становятся в свете их интерпретации как столкновения целей акторов с непредвиденными обстоятельствами и порождения вследствие этого неожиданных последствий их действий. Также повторим, что такую сюжетопорождающую структуру следует рассматривать как принцип построения исторической наррации и сверхзадачу деятельности сообщества историков, а не сюжет для каждого исторического нарратива.

Ну и наконец, что касается читателя исторических текстов. Упреки в утрате историческим познанием общественной ценности к настоящему времени являются настолько же справедливыми, насколько и стереотипными. Но рискнем утверждать, что в деле расширения целевой аудитории историку следует не плестись за читателем, а формировать его. Говоря языком нарратологов, автор должен подтягивать предполагаемого читателя до уровня идеального реципиента, «осмысляющего произведение идеальным образом с точки зрения его фактуры и принимающего ту смысловую позицию, которую произведение ему подсказывает» [Шмид 2003, 61]. Очевидно, что историческая литература исследовательского характера массовым чтением быть не может по определению. Ее актуальный и потенциальный читатель — это сообщество интеллектуалов или, так сказать, просвещенная публика. Если это так, то не новые литературные формы, не использование, как сказал бы Коллингвуд, «орнаментального воображения» должно стать решающим условием расширения интереса к исторической продукции. Потому не пора ли вернуться к рациональности и воспользоваться достижениями не поэтики, а философии науки? Это означает, что просвещенный читатель должен получать удовольствие от интриги, конституированной работой исследователя, а именно, от созерцания его умения показать границы горизонта предшественников, способности выдвинуть оригинальную гипотезу и мастерства в демонстрации предлагаемой аргументации.

Литература

Анкерсмит Ф.

2003 — Нарративная логика. Семантический анализ языка историков. М., 2003.

Барт Р.

2003 — Дискурс истории // Барт Р. Система моды. Статьи по семиотике культуры. М., 2003.

Гегель Г. В. Ф.

1993 — Лекции по философии истории. СПб., 1993.

Данто А.

2002 — Аналитическая философия истории. М., 2002.

Коллингвуд Р. Дж.

1980 — Идея истории. Автобиография. М.,1980.

Рикёр П.

1998 — Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998.

ШмидВ.

2003 — Нарратология. М., 2003.

Burke P.

2001 — History of events and the revival of narrative // The History and Narrative Reader / Ed. by G. Roberts. Routledge, 2001.

Carr D. 

1991 — Time, Narrative, and History. Indiana Univ. Press, 1991.

Furet F. 

2001 — From Narrative History to Problem-oriented History // The History and Narrative Reader / Ed. by G. Roberts. Routledge, 2001.

Gallie W. B. 

1964 — Philosophy and Historical Understanding. Chatto & Windus Ltd, 1964.

La Capra D. 

1985 — History & Criticism. Cornell Univ. Press, 1985.

Mink L. O.

1987 — Historical Understanding. Cornell Univ. Press, 1987.

Munslow A.

1997 — Deconstucting History. Routledge, 1997.

Prince G.

1987 — A Dictionary of Narratology. Scolar Press, 1987.

White H.

1987 — Content of the Form. Narrative Discourse and Historical Representation. The Johns Hopkins Univ. Phess. 1987.

White H.

1978 — Tropics of Discourse. Essay in Cultural Criticism. John Hopkins Univ. Press, 1978.

А. А. Чевтаев

(Санкт-Петербург)

СЮЖЕТНО-ФАБУЛЬНАЯ СТРУКТУРА ЛИРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА

Аннотация: В настоящей статье на материале поэтического творчества Н. Гумилева, А. Ахматовой и О. Мандельштама рассматривается специфика сюжетно-фабульной организации лирического нарратива. Анализ повествовательных принципов в акмеистических лирических текстах позволяет выделить несколько типов соотношения фабулы и лирического сюжета: «внешний», «перцептивный» и «синкретический». Данные структуры свидетельствуют о том, что фабула в нарративной лирике продуцирует динамическое развитие лирического состояния как ведущего принципа взаимодействия на оси «Человек — Универсум».

Ключевые слова: акмеизм; лирический субъект; лирический нарратив; сюжет; фабула.

Проблема взаимодействия нарративного дискурса и анарративных типов высказывания в структуре лирического текста обусловлена, прежде всего, принципиальной ориентированностью лирики на репрезентацию ментальных движений лирического субъекта. Раскрытие психологического состояния и аксиологических представлений «я», оказываясь смысловым центром развертывания текстовой структуры, ведет к трансформации соотношения макрокосма и микрокосма таким образом, что положение и динамика первого призваны сформулировать ценностную сущность второго. Вместе с тем, состояние внутреннего мира лирического субъекта, неизбежно включенного в общую картину Мироздания, так или иначе определяется происходящим во внешнем мире, тем самым маркируя их диалектическое единство. Соответственно, организация лирического высказывания становится поливариативной, размыкаясь в различные дискурсивные практики, сообразно акцентированию связей между внешней действительностью и внутренним миром.

Как указывает В. И. Тюпа, лирический текст демонстрирует «образцы всех типов дискурсивности» — итеративного, перформативного, нарративного, миметического, — телеология которых сводится к «манифестации некоего ментального события» [Тюпа 2009, 14]. Событийность духовного порядка, репрезентируемая в лирическом тексте, раскрывает ценностную позицию лирического «я» в определенный момент человеческого существования и показывает уникальность духовного опыта, приобретение которого обозначается личностным отношением к происходящему / произошедшему. Согласно Ю. М. Лотману, «поэтический сюжет претендует быть не повествованием об одном каком-либо событии, рядовом в числе многих, а рассказом о Событии — главном и единственном, о сущности лирического мира» [Лотман 2001, 107], поэтому его отличает «предельная обобщенность, сведение коллизии к некоторому набору элементарных моделей, свойственных данному художественному мышлению» [Лотман 2001, 109]. Однако такая универсальность ситуации и отношения к ней со стороны лирического субъекта может реализовываться различными способами, в том числе и посредством выстраивания конкретных координат изображаемой реальности и темпоральных движений лирических персонажей, получающих нарративное развертывание в структуре лирического сюжета.

Соответственно, возникает вопрос: в каком случае можно говорить о нарративности лирического текста как принципе динамического развития сюжетной организации? Очевидно, что наррация в лирике предполагает рассказывание некой истории, протекающей во внеположной субъектному «я» реальности, то есть определяется наличием индексов объективированного мира, движение в котором изменяют ментальность субъекта. Подобное структурирование художественного мира обнаруживается прежде всего в лироэпических произведениях. Как указывает Б. О. Корман, «лирический эпос» или «эпическая лирика», являясь двуродовыми образованиями, предполагают обязательное наличие пространственно-временных трансформаций повествуемого мира с преобладанием «прямооценочной точки зрения», посредством которой выражается отношение субъекта к происходящему [Корман 2006, 334]. Конечно, наррация в лирике размыкает субъективность высказывания в эпическую объективность макрокосма, но в то же время подобный подход приводит к редукции одного из указанных параметров текста: или повествовательность подчиняется ментальной динамике «я» лирического рассказчика, или его внутренний мир оказывается зависимым от доминирующих внешних событий репрезентируемой истории. Если в традиционных балладных стихотворениях или лироэпических поэмах подобное понимание соотношений внешнего и внутреннего можно признать продуктивным, то в лирических текстах неканонической жанровой природы вряд ли возможно однозначно определить иерархичность отношений эпического и ментального начал.

Ю. И. Левин в качестве критерия разделения нарративной и лирической структур предлагает соотношение диахронических и синхронических связей. Исследователь отмечает, что повествовательный текст «“изображает” <…> или “моделирует” <…> некоторый сегмент жизни только диахронически», тогда как лирика строится по модели «“мысли” или переживания», поддающихся мгновенному «присвоению» читателем-адресатом [Левин 1994, 66]. Данное разграничение определяет различия в телеологических установках эпоса и лирики: с одной стороны, «рассказ о произошедшем», с другой — «репрезентация настоящего», но не учитывает случаи взаимопроникновения «прошедшего» и «данного» как неразрывных элементов единого ментального события.

По мнению Л. В. Татару, нарративность в лирике представляет собой «особый дискурс, в котором некое лицо (лирический рассказчик) рассказывает не о том, “что случилось”, а том, что он / она “думает о случившемся”. <…> “Мир лирического стиха” не содержит собственно “истории”, но содержит последовательности ментальных событий, переживаемых сознанием одного говорящего и представляемых  с его позиции» [Татару 2011, 225]. Безусловно, направленность лирического текста на репрезентацию внутреннего состояния «я» и выражение рецепции свершающегося вовне события актуализирует оценочность в позиции лирического субъекта. Внешняя история постигается не сама по себе как самодостаточная событийная цепь, а только в соотношении с эмоциональными и идеологическими движениями повествователя, вызванными ее развитием. Однако подобное понимание нарративного характера в лирике размывает границы между нарративными и анарративными типами организации лирического высказывания, позволяя любой лирический текст признать нарративным, так как каждое ментальное событие в той или иной степени оказывается реакцией на некое событие внешнего мира. Например, если обратиться к известному стихотворению А. А. Фета, представляющему собой квинтэссенцию лирической суггестивности, «Шепот, робкое дыханье…» (1850), то можно констатировать, что «точка зрения» субъекта явно представляет психологическую реакцию на событие, происходящее вовне, которому он непосредственно причастен: «Шепот, робкое дыханье. / Трели соловья, / Серебро и колыханье / Сонного ручья. / Свет ночной, ночные тени, / Тени без конца, / Ряд волшебных изменений / Милого лица, / В дымных тучках пурпур розы, / Отблеск янтаря, / И лобзания, и слезы, / И заря, заря!..» [Фет 2002, 198]. Встреча с возлюбленной вызывает эмоциональное погружение в мир природы, который присваивается лирическим «я» и становится частью его микрокосма. Здесь раскрывается ценностное значение внешнего события, но само оно не получает сюжетно-фабульного развертывания и может быть реконструировано только в сознании читателя, то есть итеративная реакция на внешнюю историю есть, но сама она как основа наррации отсутствует. Соответственно, подобное стихотворение вряд ли может быть отнесено к нарративной лирике.

Представляется, что в качестве критерия границы лирического нарратива может выступать наличие сюжетно-фабульной организации текста, одновременно размыкающей высказывание в объективированный мир внешних ситуаций и в сферу ментального состояния лирического субъекта. Как известно, фабула в структуре повествовательного текста, являясь фактическим материалом реконструируемой в сюжете истории, предполагает четкое темпоральное соотношение ее элементов, а также существование причинно-следственных связей между ситуациями: как отмечает Б. В. Томашевский, «для фабулы требуется не только временный признак, но и причинный» [Томашевский 2001, 179]. Поскольку лирический дискурс восходит к ценностному самополаганию «я» в неком универсальном моменте сознания и сюжетосложение здесь предстает как динамика внутренних движений, стремящихся к констатации некоего абсолютного настоящего, постольку хронологические и причинно-следственные отношения в лирике подвергаются качественным изменениям и нередко замещаются ассоциативными связями. Поэтому наличие фабульной организации в лирическом тексте нередко отвергается. Так, Б. В. Томашевский указывает, что «от чистой лирики следует отделить стихотворения небольшого объема, в которых тематика фабулярна, т. е. присутствует рассказ о ряде событий, связанных в причинно-временную цепь и замыкающихся развязкой» [Томашевский 2001, 242], тем самым признавая фабульное начало только в произведениях «балладной» формы. Схожей позиции придерживается В. М. Жирмунский: отмечая, что «события, факты являются в лирическом стихотворении только поводом для переживаний поэта, и они целиком растворены в этих переживаниях…» [Жирмунский 1996, 375], он определяет лирику как «несюжетный жанр», очевидно, под сюжетом понимая именно фабульное начало текста.

Конечно, традиционный эпический нарратив предполагает причинность и смысловой результат представляемого в повествовании событийного ряда. Как констатирует О. М. Фрейденберг, «в наррации дается не простое наличие соприсутствующих лиц, предметов, действий, обратимых в свою  противоположность. В ней есть носитель действия, производящий это действие  с предметом действия: кто-то делает что-то с кем-то или с чем-то. Для этого вводится не менее двух лиц, наделенных известным образом поведения, которое дает какой-то результат» [Фрейденберг 1998, 282]. Здесь возникают вопросы: может ли это поведение носит ментальный характер? И в какой сфере следует определять результативность: только во внешней, внеположной сознанию субъекта, или же и во внутренней также?

Признание возможности изменений в микрокосме в результате процессов, развивающихся в макрокосме, позволяет соотнести внешний фабульный ряд с внутренней динамикой ценностных представлений субъектного «я» в качестве неразрывного смыслопорождающего единства. Разумеется, представление фабулы в сюжетной структуре, или, как уточняет В. Шмид, событий, формирующих повествуемую историю, в композиционно организованной и вербализируемой наррации [Шмид 2003, 158—159], в лирическом нарративе обладает принципиально иными признаками, нежели в эпическом повествовании. Прежде всего потому, что события, составляющие основу некой внешней истории, оформляются в лирический, а не эпический сюжет, в котором событием становится не «переход от одной ситуации к другой <…> в результате <…> собственной активности (путешествие, новая оценка мира)» персонажа «или ‘активности’ обстоятельств (биологические изменения, действия антагонистов, природные или исторические перемены)» [Тамарченко 1999, 80], а трансформация ментальных параметров субъекта. По мысли Е. В. Капинос и Е. Ю. Куликовой, «лирическое состояние не неподвижно, оно как будто бы “вращается”», и «семантические взаимоизменения» внутри текста, «соотносящиеся с движением самой души, обнажают не только динамичную природу лирики, но и ее статическую основу: вечно меняясь, бессмертная душа остается неизменной» [Капинос, Куликова 2006, 288]. Таким образом, возникающая в лирическом тексте коллизия динамики и статики обусловливает изменение значения фабульного ряда: определяя развитие внешней истории, он продуцирует конечную констатацию суждения «я» о Мироздании, которое и становится универсальным событием бытия.

Соответственно, наложение внешней фабулы на внутренний, лирический сюжет, в той или иной ситуации ослабляет фабульное напряжение повествуемой истории в силу неточности темпоральных и причинных связей между событиями. На это конститутивное качество лирики указывает В. И. Чередниченко, отмечая, что «в лирическом стихотворении постоянно ощутима угроза транспозиции значений одного плана в другой, чаще всего — в план настоящего, возникающий в связи с тем, что лирический род противится изображению событий, четко локализованных на различных участках временного поля и не втянутых в эпицентр тесно переплетающихся сиюминутных переживаний одного лица» [Чередниченко 1986, 52]. Однако, как уже было сказано, неизбежное соотнесение событий микрокосма и макрокосма в лирике может быть представлено различными способами, одним из которых оказывается репрезентация внешних обстоятельств, персонажей, действий, развертываемых во временной последовательности, и соответственно, ментальное состояние лирического субъекта процессуально соотносится с событийностью внешнего мира. В таком случае текст обнаруживает более или менее явную сюжетно-фабульную структуру, определяющую характер наррации в лирическом тексте.

Наиболее репрезентативную и разноплановую систему способов организации сюжетно-фабульной структуры в лирическом нарративе обнаруживает поэтическое творчество акмеистов. Акмеизм формулирует такую картину мира, в которой эмпирически воспринимаемое бытие становится основой постижения онтологических универсалий. Как декларирует Н. С. Гумилев в манифесте «Наследие символизма и акмеизм» (1913), «ощущая себя явлениями среди явлений, мы становимся причастны мировому ритму, принимаем все воздействия на нас и в свою очередь воздействуем сами» [Гумилев 1991, 17]. Соответственно, такая неразрывность самополагания «я» в мире и окружающего его Мироздания приводит к акцентированию личностных движений человека в событийной многомерности существования. Ценностные представления здесь мыслятся как результат проживания единичных событий, ведущих к осознанию единого события бытия. Как справедливо констатирует Л. Г. Кихней, «совершенный акмеистами поэтический переворот состоял <…> в том, что они скоррелировали две сферы бытия — внешнюю, объективную и внутреннюю, субъективную, причем первую сделали планом выражения для последней» [Кихней 2001, 69]. Такое соединение фабульного развития эмпирической реальности с ментальным движением лирического сюжета продуцирует утверждение наррации как ведущего механизма смыслопорождения в лирическом тексте. Вместе с тем, обладая общностью мировоззренческой и эстетической установки, творчество акмеистов предлагает различные пути событийного самоопределения «я» в поэтическом мире, обусловленные индивидуальным пониманием сущности отношений на оси «человек — Мироздание». Так, в поэзии Н. С. Гумилева, А. А. Ахматовой и О. Э. Мандельштама сюжетно-фабульный аспект лирического повествования оказывается различным, показывая разные пути соотношений макро- и микрокосма.

В художественном универсуме Н. Гумилева человек, как правило, предстает в деятельной ипостаси, его самополагание в мире четко соотнесено с эмпирическим поступком, посредством которого формируется система ценностей. Акцентирование внешнего событийного ряда, усиливающее причинно-следственные связи и темпоральную последовательность изображаемых ситуаций, сближает нарративную структуру текста с традиционной «балладной» формой, для которой характерны «концентричное действие, представленное эскизно в главных, повторяющихся фабулярных моментах, лиризованное повествование часто с диалогическими вставками» [Sierotwieński 1966, 42]. Однако жанр баллады в поэтике Н. Гумилева претерпевает серьезные изменения, прежде всего, в аспекте сюжетно-фабульного соотношения эпического и лирического начал. Если традиционно результирующее событие в балладном повествовании отмечено принципиальным изменением состояния внешнего, объективированного мира, то у Н. Гумилева оно оказывается слитым с трансформацией «точки зрения» субъекта или лирического героя.

Так, в стихотворении «Старый конквистадор» (1908) лирический субъект, занимая внеположную изображаемому миру «точку зрения», повествует историю, происходящую с принципиально другим «я»: «Углубясь в неведомые горы, / Заблудился старый конквистадор, / В дымном небе плавали кондоры, / Нависали снежные громады» [Гумилев 1998, 188]. Локализуя лирического персонажа в пространстве и времени, он сообщает об изначальном фабульном событий: странствии «конквистадора» в горах. Однако здесь же посредством индексов лирического пейзажа намечается ментальное устремление героя к духовным высотам: пространственный «верх» («неведомые горы», «дымное небо», «кондоры») актуализирует семантику поиска истинного смысла бытия. В следующей строфе сюжетно-фабульная ситуация оказывается четким следствием изначальной: «Восемь дней скитался он без пищи, / Конь издох, но под большим уступом / Он нашел уютное жилище, / Чтоб не разлучаться с милым трупом» [Гумилев 1998, 188]. Обретение ценностно-значимой точки пространства, получающей для героя статус сакрального локуса, обусловлено скитаниями и смертью близкого существа — коня, который для «конквистадора» отождествляется с духовными исканиями («Чтоб не разлучаться с милым трупом»). Однако далее событийный ряд трансформируется: фабульное сцепление событий переходит в лирический план. Лирический субъект-нарратор, совершая интроспекцию в сознание героя, раскрывает его систему ценностей: «Там он жил в тени сухих смоковниц, / Песни пел о солнечной Кастилье, / Вспоминал сраженья и любовниц, / Видел то пищали, то мантильи. / Как всегда, был дерзок и спокоен / И не знал ни ужаса, ни злости» [Гумилев 1998, 188]. Поэтому в финале стихотворения итоговое событие внешнего ряда («Смерть пришла, и предложил ей воин / Поиграть в изломанные кости» [Гумилев 1998, 188]) получает двойственную семантику: с одной стороны, оно является следствием бытийного пути героя (его смерть вызвана старостью и полнотой воспоминаний о прежних героических деяниях), а с другой — становится ментальным событием презрения к умиранию и принципиальной непрерывности существования. Знак «кости», обнаруживая паронимическую аттракцию («поиграть в кости» одновременно означает и распад телесного облика героя, и его состязание с персонифицированной смертью), маркирует осознание героем (и причастным его системе ценностей лирическим повествователем) преодоления ужаса небытия. Как видно, внешний ряд событий, определяемый развитием фабулы, соотносим с эпической структурой, где одно событие влечет за собой другое, трансформируя упорядоченность внешнего мира, однако смена объективированных событий в результате меняет ценностную позицию героя и нарратора, и именно это изменение становится смыслом лирического повествования.

Психологические и идеологические изменения «точки зрения» субъектного «я» посредством действий, совершаемых в объективированной действительности, усиливаются в поэзии Н. Гумилева в тех случаях, когда нарративный акт организуется диегетическим нарратором, тождественным лирическому герою, включенному в сюжетно-фабульную структуру в качестве участника событий. Например, в стихотворении «Ужас» (1907) изначальная ситуация движения героя-рассказчика в сакральном пространстве древнего храма дается как последовательность ментально нагнетаемого архаического ужаса: «Я долго шел по коридорам, / Кругом, как врагтаилась тишь. / На пришлеца враждебным взором / Смотрели статуи из ниш. / В угрюмом сне застыли вещи, / Был странен серый полумрак, / И точно маятник зловещий, / Звучал мой одинокий шаг» [Гумилев 1998, 149] (курсив наш — А.Ч.). Эта психологическая эскалация таинственности и страха, определяя развитие лирического сюжета, предвосхищает дальнейшее фабульное изменение, которое сначала выражается в предчувствии поворотного для сознания лирического героя события («И там, где глубже сумрак хмурый, / Мой взор горящий был смущен / едва заметною фигурой / В тени столпившихся колонн» [Гумилев 1998, 149]), а затем эксплицируется в моменте встречи со статуей архаического божества: «Я подошел, и вот мгновенный, / Как зверь, в меня вцепился страх: / Я встретил голову гиены / На стройных девичьих плечах» [Гумилев 1998, 149]. Далее деятельная активность с «я» нарратора переносится на персонажа — ожившую статую древней зооморфной богини, слова которой маркируют точку максимального сюжетно-фабульного напряжения: «На острой морде кровь налипла, / Глаза зияли пустотой, / И мерзко крался шепот хриплый: / “Ты сам пришел сюда, ты мой!”» [Гумилев 1998, 149]. Потусторонний облик персонажа и мортальная семантика его восклицания продуцируют следующее изменение внешнего событийного ряда — перемещение лирического героя в инобытие, тождественное смерти, однако нарратор не сообщает об этом событии, переводя его всецело в ментальную сферу: «Мгновенья страшные бежали, / И наплывала полумгла, / И бледный ужас повторяли / Бесчисленные зеркала» [Гумилев 1998, 149]. Овеществляя собственное эмоциональное состояние, он констатирует абсолютность порабощения своего «я» чужой, потусторонней волей, соединяя внешние и внутренние сферы бытия в единой точке лирического сознания.

Таким образом, сюжетно-фабульная организация лирического нарратива в гумилевской поэтике представляет собой параллельное единство взаимообусловленных трансформаций внешней («эпической») и внутренней (ментальной) событийности: изменения фабульного порядка неизбежно сопрягаются с динамикой самополагания лирического субъекта в моделируемом универсуме.

В лирике А. Ахматовой наррация строится по иной модели. Общий принцип композиционной организации ее стихотворений сближается не с балладными, а с новеллистическими структурами. Как отмечено В. М. Жирмунским, «целый ряд стихотворений Ахматовой может быть назван маленькими повестями, новеллами; обыкновенно, каждое стихотворение — это новелла в извлечении, изображенная в самый острый момент своего развития, откуда открывается возможность обозреть все предшествовавшее течение фактов» [Жирмунский 2001, 383]. Событийный ряд повествуемой истории складывается здесь из поступков и жестов, трансформирующих идеологический план «точки зрения» героини-повествователя, и сопровождающей их эмоциональной реакции. Поэтому фабульные параметры в нарративной организации ее стихотворений начинают ослабевать, оказываясь только источником ценностных трансформаций.

Так, в стихотворении «Прогулка» (1913), обнаруживающем структуру, характерную для многих ахматовских произведений 1910-х гг., эмпирически явленный жест лирической героини, объективированный в незначительной детали, продуцирует фабульное действие, мгновенно переводимое в область ее психологического самоопределения: «Перо задело о верх экипажа. / Я поглядела в глаза его. / Томилось сердце, не зная даже / Причины горя своего» [Ахматова 1998, 122]. Подробности происходящего во внешнем мира инициируют рефлексию лирического «я» в направлении драматичного восприятия отношений с любимым человеком, но не получают дальнейшего фабульного развертывания. Событием лирического повествования здесь оказывается внезапно появившееся ощущение недолговечности единения с возлюбленным, далее экстраполируемое на окружающее героев пространство: «Безветрен вечер и грустью скован / Под сводом облачных небес, / И словно тушью нарисован / В альбоме старом Булонский лес. / Бензина запах и сирени, / Насторожившийся покой…» [Ахматова 1998, 122]. Ментальный характер событийности подчеркивается сменой темпоральной перспективы лирической героини: первоначальное прошедшее время сменяется настоящим моментом объективированного эмоционального напряжения. Однако в финале стихотворения вновь появляется временная дистанция между событием и рассказом о нем: «Он снова тронул мои колени / Почти не дрогнувшей рукой» [Ахматова 1998, 122]. Создается эффект своеобразного «возвращения» героини из универсальной, вневременной сферы внутренних переживаний в реальный, эмпирически ощущаемый мир. Как видно, здесь вновь акцентировано фабульное начало — внешне выраженный жест персонажа (возлюбленного героини), приобретающий амбивалентное значение: с одной стороны, он является утешительной реакцией на эмоциональный дискомфорт лирической героини, с другой — акцентирует истинность ее предчувствий («Почти не дрогнувшей рукой»). Однако это изменение во внешней действительности не образует ментального поворота в ее сознании, а только усиливает психологический диссонанс. Источник тоски остается непроясненным, и минорное восприятие ситуации, в которой обнаруживает себя лирическая героиня, объясняется всецело работой подсознания, неясным предчувствием драматичного финала любовной истории.

Подобная неопределенность сюжетной развязки, являясь, по мысли О. В. Зырянова конститутивным признаком лирической «новеллы», в сюжете которой «остается место атмосфере недоговоренности» [Зырянов 1997, 86], характерна для сюжетно-фабульной организации ахматовских стихотворений в целом. Например, в таких стихотворениях, как «Песня последней встречи» (1911), «Я сошла с ума, о мальчик странный…» (1911), «Муж хлестал меня узорчатым…» (1911), «Здесь все то же, то же, что и прежде…» (1912), структура лирического нарратива строится по такому же принципу: изначальное изменение фабульной ситуации, объективированное во внешней реальности, продуцирует трансформацию психологического плана «точки зрения» лирической героини, но причинно-следственные связи ментального события и внешних действий лирических персонажей до конца не проясняются. Соответственно, в художественном мире А. Ахматовой сюжетно-фабульные изменения внешнего мира оказываются всецело источником лирической событийности, обнаруживая органическое единство макро- и микрокосма, но нередко оставаясь незавершенными в причинно-следственном отношении. Так, в стихотворении «Я сошла с ума, о мальчик странный…» в первых двух строфах лирическая героиня сообщает о случившемся с ней бытовом происшествии: «Я сошла с ума, о мальчик странный, / В среду, в три часа! / Уколола палец безымянный / Мне звенящая оса. / Я ее нечаянно прижала, / И, казалось, умерла она, / Но конец отравленного жала / Был острей веретена» [Ахматова 1998, 61]. Как видно, здесь акцентированы причинно-следственные связи между психологическим состоянием и внешним событием: эмоциональный надрыв вызван укусом осы. Однако эта корреляция оказывается мнимой, так как в следующей, финальной, строфе, вскрывается истинная причина внутреннего смятения лирической героини: погруженность в любовное переживание, которое также объективируется в подробностях внешнего мира: «О тебе ли я заплачу, странном, / Улыбнется ль мне твое лицо? / Посмотри! На пальце безымянном / Так красиво гладкое кольцо» [Ахматова 1998, 61]. Изначально заданное фабульное развитие нарратива остается незавершенным, смещая развитие сюжета из сферы внешнего существования в область ментальной констатации влюбленности героини.

Характерное для поэзии А. Ахматовой ослабление фабульного начала в структуре лирического текста, приводящее к переключению нарративного дискурса в итеративный или перформативный регистр высказывания, становится основополагающим принципом организации повествования в поэзии О. Мандельштама, особенно в период создания второй книги стихов —  «Tristia» (1922). Как отмечает М. Л. Гаспаров, основой текстостроения здесь является поэтика ассоциаций, данных как многомерные «направления, по которым расходится смысл слов» [Гаспаров 2001, 214]. Естественно, что ассоциативность определяет в творчестве поэта и механизмы нарративного развертывания стихотворений. Художественный мир О. Мандельштама конструируется посредством взаимодействия различных типов высказывания, обусловленных многоуровневой системой ассоциативных рядов и нелинейным характером соединения структурно-семантических элементов текста, поэтому сюжетно-фабульная структура здесь предстает в дискретной форме, что создает эффект своеобразной нарративной «пульсации» изображаемого мира.

В качестве примера организации лирического нарратива в поэзии О. Мандельштама рассмотрим стихотворение «За то, что я руки твои не сумел удержать…» (1920). В первой строфе лирический герой, эксплицируя себя в диегесисе, обозначает вектор сюжетно-фабульного развертывания текста: «За то, что я руки твои не сумел удержать, / За то, что я предал соленые нежные губы, / Я должен рассвета в дремучем Акрополе ждать. / Как я ненавижу пахучие, древние срубы!» [Мандельштам 1993, 150]. Сообщая о свершившемся событии (расставании с любимой женщиной), являющемся исходной точкой рассказываемой истории и определяющем эмпирический уровень сюжетной структуры, нарратор сразу же переводит повествуемую ситуацию на уровень мифологических корреляций: потеря возлюбленной ассоциативно сопрягается с пребыванием в деревянном срубе троянского Акрополя. Это актуализирует иной событийный ряд, отсылающий к античному мифу о Троянской войне и его нарративному изложению в «Илиаде» Гомера. Соответственно, над личной ситуацией лирического героя надстраивается фабульная последовательность древнегреческой мифологии.

Во второй строфе эта линия сюжетного развития объективируется. Герой стихотворения, соединяя разнородные темпоральные координаты (мифологическое время и эмпирически данное личное время) в едином моменте ментального вживания в изображаемую ситуацию занимает позицию свидетеля мифологических событий: «Ахейские мужи во тьме снаряжают коня, / Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко» [Мандельштам 1993, 150]. Однако здесь же он вновь возвращается к интимно-личностной трагедии собственного «я», обращаясь к покинувшей его возлюбленной и тем самым восстанавливая фабульные связи с изначальным событием: «Никак не уляжется крови сухая возня, / И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка» [Мандельштам 1993, 150]. Далее, в третьей строфе, лирический герой, погружаясь в надрывное переживание потери любимой («Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел? / Зачем преждевременно я от тебя оторвался?» [Мандельштам 1993, 150]), снова акцентирует события, предшествующие падению Трои: «Еще не рассеялся мрак и петух не пропел, / Еще в древесину горячий топор не врезался» [Мандельштам 1993, 150]. Причем знак «петух», помещенный в контекст античного мифа, вскрывает еще один ряд ассоциативных корреляций: отсылку к евангельскому событию отречения Петра до того, как пропоет петух. Таким образом, происходит сюжетное утроение события предательства: предательство лирического героя, вероломство ахейцев и отступничество апостола Петра. Развертываясь в разных фабульных рядах, в лирическом сюжете они образует событийное единство, абсолютизирующее скорбь героя-нарратора.

В четвертой и пятой строфах происходит переплетение различных фабульных линий повествования: «Прозрачной слезой на стенах проступила смола, / И чувствует город свои деревянные ребра, / Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла, / И трижды приснился мужам соблазнительный образ. / Где милая Троя? Где царский, где девичий дом? / Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник. / И падают стрелы сухим деревянным дождем,/ И стрелы другие растут на земле, как орешник» [Мандельштам 1993, 150]. Как видно, взятие Трои ахейцами и внутреннее смятение лирического героя образуют синкретичное событие, обстоятельства которого одновременно определяют и объективированное развитие мифологической истории и внутренней трагедии «я» нарратора.

В финальной строфе эта своеобразная «пульсация» различных нарративных линий приводит к отчуждаемому вовне ментальному состоянию лирического героя, переживающего любовные страдания, которые в свою очередь уподоблены гибели древнего города: «Последней звезды безболезненно гаснет укол, / И серою ласточкой утро в окно постучится, / И медленный день, как в соломе проснувшийся вол, / На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится» [Мандельштам 1993, 150]. Принципиальное уравнивание микрокосма и макрокосма здесь разрешается выходом в евангельский контекст: «вол» становится ожиданием нового смысла Мироздания, явленного рождеством Христа.

Таким образом, в поэтике О. Мандельштама предстает еще один способ нарративной организации лирического текста, при котором за счет ассоциативных сцеплений формируется принципиально нелинейное соотношение фабульных элементов в структуре лирического сюжета. Событийные узлы одного порядка здесь влияют на внутренние изменения сознания лирического субъекта, что в свою очередь порождает новый вектор повествовательного развертывания текста, который вновь приводит к ментальным смещениям лирического «я», которые соединяются с изначальной цепью событий, сопрягая ее с событиями иного порядка, и в конечном счете лирический субъект постигает себя в единой событийной точке универсума, уравновешивающей движения макро- и микрокосма. Подобный принцип нарративной организации лирического текста обнаруживается в таких стихотворениях поэта, как, например, «На розвальнях, уложенных соломой…» (1917), «Золотистого меда струя из бутылки текла…» (1917), «Я изучил наук расставанья…» («Tristia») (1918) «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…» (1920).

Итак, рассмотренные модели повествования в поэтическом творчестве акмеистов позволяют выделить три основных типа сюжетно-фабульной организации лирического нарратива. Первый можно условно обозначить как «внешний», который, ориентируясь на «балладную» форму повествования, предполагает трансформацию лирического сознания под непосредственным влиянием внешних обстоятельств изображаемого мира. Лирические нарративы такого типа обнаруживаются в поэзии Н. Гумилева. Иной, «перцептивный», тип лирического повествования демонстрирует творчество А. Ахматовой: здесь на первый план выходит эмоционально-психологическое поведение лирического «я». Соответственно, фабульная структура, реорганизуясь в лирическом сюжете, определяет изменения субъектной позиции прежде всего в аспекте перцепции окружающего мира. Третьим типом структурирования сюжетно-фабульных отношений в лирике оказывается своеобразный нарративный «синкретизм», объединяющий фабульное развертывание различных сюжетных линий, сводимых в единой точке самополагания лирического субъекта. Как видно, подобные структуры характерны для поэтики О. Мандельштама.

Конечно, фабульность как определяющий вектор ценностного самоопределения «я» в лирике серьезно отличается от эпического сюжетно-фабульного завершения изображаемого мира. Как отмечено М. М. Бахтиным, «лирика не определяет и не ограничивает жизненного движения своего героя законченной и четкой фабулой» [Бахтин 2003, 230]. Но, вместе с тем, фабульное наполнение лирических ситуаций позволяет увидеть динамическое развитие лирического (и во всех смыслах — человеческого) «я» как некого сознания принципиально развернутого к постижению универсума во всех его проявлениях.

Литература

Ахматова А. А.

1998 — Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. М., 1998.

Бахтин М. М.

2003 — Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. М., 2003.

Гаспаров М. Л.

2001 — Осип Мандельштам. Три его поэтики // Гаспаров М. Л. О русской поэзии. Анализы. Интерпретации. Характеристики. СПб., 2001.

Гумилев Н. С.

1998 — Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 1. Стихотворения. Поэмы (1902—1910). М., 1998.

Гумилев Н. С.

1991 — Сочинения: В 3 т. Т. 3. Письма о русской поэзии. М, 1991.

Жирмунский В. М.

1996 — Введение в литературоведение: Курс лекций. СПб., 1996.

Жирмунский В. М.

2001 — Преодолевшие символизм // Жирмунский В. М. Поэтика русской поэзии. СПб., 2001.

Зырянов О. В.

1997 — Лирическая новелла как жанр русской «поэзии сердца» // Известия УрГУ. 1997. № 7.

Капинос Е. В., Куликова Е. Ю.

2006 — Лирические сюжеты в стихах и прозе XX века. Новосибирск, 2006.

Кихней Л. Г.

2001 — Акмеизм: Миропонимание и поэтика. М., 2001.

Корман Б. О.

2006 — Целостность литературного произведения и экспериментальный словарь литературоведческих терминов // Корман Б. О. Избранные труды. Теория литературы. Ижевск, 2006.

Левин Ю. И.

1994 — Заметки о лирике // Новое литературное обозрение. 1994. № 8.

Лотман Ю. М.

2001 — Анализ поэтического текста. Структура стиха // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 2001.

Мандельштам О. Э.

1993 — Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. М., 1993.

Тамарченко Н. Д.

1999 — Событие // Литературоведческие термины (материалы к словарю). Вып. 2. Коломна, 1999.

Татару Л. В.

2011 — Нарратив и культурный контекст. М., 2011.

Томашевский Б. В.

2001 — Теория литературы. Поэтика. М., 2001.

Тюпа В. И.

2009 — Нарратология и анарративность // Нарративные традиции славянских литератур. Повествовательные формы средневековья и нового времени. Новосибирск, 2009.

Фет А. А.

2002 – Собрание сочинений и писем: В 20 т. Т.1. СПб., 2002.

Фрейденберг О. М.

1998 — Происхождение наррации // Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1998.

Чередниченко В. И.

1986 — Типология временных отношений в лирике. Тбилиси, 1986.

Шмид В.

2003 — Нарратология. М., 2003.

Sierotwieński S.

1966 — Słownik terminów literackich. Wroclaw, 1966.

Е. А. Казанкова

(Минск, Беларусь)

НЕСОБСТВЕННО-АВТОРСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ И ПРЯМАЯ НОМИНАЦИЯ
В РОМАНЕ ДЖОНА ФОН ДЮФФЕЛЯ «ЛУЧШИЕ ГОДЫ»

Аннотация: Статья посвящена специфике текстовой интерференции в романе Джона фон Дюффеля «Лучшие годы» («Die besten Jahre», 2007). Данное исследование ограничено исследованием таких форм текстовой интерференции, как несобственно-авторское повествование и прямая номинация в структуре нарратива. Основное внимание в предлагаемой работе посвящается анализу семантики и структуры тестовой интерференции, а также дистрибуции несобственно-авторского повествования и прямой номинации. В статье также рассматривается вопрос о степени насыщенности произведения несобственно-авторским повествованием и прямой номинацией и степени развернутости / редукции реплики прямой речи в них.

Ключевые слова: текстовая интерференция; несобственно-авторское повествование; прямая номинация; несобственно-прямая речь; прямая речь; косвенная речь; нарратив.

Несобственно-авторское повествование:
определение понятия и генезис исследования

В художественной прозе повествовательный текст может содержать лексику (в большинстве случаев оценочно или стилистически окрашенную), которая характерна не для нарратора, а персонажа <По В. Шмиду, «частичная персонализация» повествовательного текста является особым типом текстовой интерференции [Шмид 2008, 220—221]>. Повествование, в целом представляющее собой текст нарратора с лексическими следами предшествующих или актуальных в данный момент типичных разговоров персонажей, является несобственно-авторским — НАП. Термин несобственно-прямая речь также используется в сокращенном виде — НПР:

«НАП выделяется лишь на основании специфической стилистической окраски (в связи с этим иллюзия “голоса” героя может быть даже отчетливее, чем в НПР). НАП оформляется прежде всего специфическими лексическими средствами — жаргонными, просторечными, диалектными и т. п. В нем может сохраняться книжный строй авторской фразы. Фрагменты текста отражают словоупотребление героя в виде отдельных вкраплений, замаскированных цитат, но слова персонажа, его оценки не вычленяются из авторской фразы» [Кожевникова 1971, 105].

Сам термин «НАП» был предложен Н. А. Кожевниковой в 1971 г. в применении к повествованию в советской прозе первой половины XX в. [Кожевникова 1971; 1994, 206—248]. Несомненной заслугой Н. А. Кожевниковой является выделение указанного феномена текстовой интерференции в отдельный тип повествования. Н. А. Кожевникова различает «цитатное» НАП, когда в авторской речи цитируется развернутый отрезок чужой речи, и НАП как способ организации текста или отдельных его фрагментов [Кожевникова 1994, 206, 228]. Все остальные исследователи (помимо И. Хольтхузена и В. Шмида) рассматривали НАП в контексте НПР как одну из ее разновидностей. Вероятно, потому что часто границы между НПР и НАП размыты, и определить, какой способ непрямого высказывания имеет место в каждом конкретном случае, бывает достаточно проблематично с методологической точки зрения. <По-видимому, многие писатели намеренно используют этот прием, чтобы возникла смысловая неясность, допускающая несколько объяснений (что обогащает нарратив возможными смыслами); чтобы вызвать у читателя доверие к видимой объективности нарратора, документальности и искренности его повествования; чтобы письмо было  более экономным, динамичным, концентрированным. Таким образом, в художественном произведении величина энтропии увеличивается (т. е. появляется множественность художественных смыслов, что обычно говорит об эстетической ценности художественного произведения)>.

Тем не менее, попытки исследовать данный феномен текстовой интерференции (НАП) предпринимались еще в начале XX в. Так, Л. Шпитцер (1923) называет подобное явление проникновения в повествовательный текст фразеологии персонажа «заражением авторского языка языком персонажа»  (Ansteckung der Autorensprache durch die Figurensprache) [Spitzer 1923, 201]. В. К. Фаворин (1950), исследуя взаимодействие авторской речи и речи персонажей в языке трилогии Гончарова, говорит о «рассеянности эмбриональных, зачаточных» форм проникновения речи персонажей в авторском контексте [Фаворин 1950, 352]. В работе А. А. Андриевской (1967) среди предложенных дифференциаций НПР по критерию «предметно-функциональной отнесенности» речи автора и речи персонажа автор указывает на «скрытые, латентные» формы НПР. Эти формы НПР, по сути, соответствуют отдельным вкраплениям словоупотребления персонажа в текст нарратора внутри НАП в нашей терминологии:

«Существуют и еще более тонкие, едва уловимые, фактически скрытые, латентные виды НПР, в которых ведущий признак “двуголосия”, большей частью предстающий тут как двоение внутри единичного индивидуального сознания, или как чуть заметный отголосок речевой интерференции в его реактивности на другое сознание, на “чужое слово”, так глубоко запрятан, по внешнему строю, в прямой монологической речи, что, конструктивно не оформленное, оно проступает лишь в общих семантических связях текста по соотнесенности его с целым и “слышится”, воспринимается, осознается только по мере проникновения в смысл этого целого» [Андриевская 1967, 12].

Л. А. Соколова (1968) рассматривает НПР как промежуточный способ изложения между речью автора и речью героя и предлагает, соответственно, термин «несобственно-авторская речь» (далее — НАР). Среди указанных исследователем разрядов НПР по принципу взаимодействия автора и героя III разряд, названный Л. А. Соколовой «элементы НПР», близок понятию НАП:

«Основную нить рассказа ведет автор, но время от времени он позволяет герою сказать свое слово. НАР существует здесь в виде слов, словосочетаний, оборотов, присущих герою, и поэтому ее нельзя отделить от авторской речи, не нарушая при этом связной речи и строя предложение. А поскольку эти слова, словосочетания и обороты, отдельно взятые, не составляют речи (так как являются частью предложения), то было бы, пожалуй, правильнее назвать их лишь элементами НПР» [Соколова 1968, 28].

Согласно Л. А. Соколовой, слова и сочетания героя внутри НАР выделяются на фоне текста нарратора особым значением. При этом они могут быть оформлены как без шрифтового выделения, так и при помощи шрифта (в том числе кавычек) <В. Шмид характеризует вкрапление отдельных слов из текста персонажа в повествовательный текст, маркированное при помощи шрифта или кавычек, как «прямую номинацию» и, в отличие от Л. А. Соколовой, не включает ее в круг разновидностей НПР [Шмид 2008, 206—207]> [Соколова 1968, 70]. Помимо указания на языковые средства выражения разновидностей НАР, Л. А. Соколова показывает и их различные стилистические функции, а также устанавливает факт распределенности функций между способами изложения [Соколова 1968, 175, 190—272].

В терминологии И. Хольтхузена (1968) проникновение словоупотребления персонажей в текст нарратора представляет собой «несобственное повествование» (uneigentliches Erzählen):

«Этот способ повествования, возможно, чаще всего выражается как “НПР” (erlebte Rede), но именно у авторов 20-го века он, как пережитое (erlebte) или извлеченное из воспоминаний высказывание, стремится к дальнейшему обособлению, и тогда повествователя замещает свободный, оживленный центр сознания, только если он становится существенным и облечен в форму 3-го лица ед. числа. Но поскольку в этом случае повествователь полностью выходит за свои пределы и не может вернуться к своему авторскому “Я”, то этот способ повествования можно временно назвать “несобственное повествование”, а именно в подражание русскому термину “НПР”, который обозначает не что иное, как “пережитую речь” (erlebte Rede)» [Holthusen 1968, 225—226].

По мысли исследователя, несобственное повествование служит, прежде всего, для изображения сознания, поэтому И. Хольтхузен отождествляет его с «пережитым» повествованием (erlebte Erzählung), ср.:

«Характерные ситуации, в которых действует несобственное повествование, — это такие ситуации, в которых происшествия подхватываются сознанием, истолковываются сознанием или переживаются сознанием. Несобственное повествование — это в первую очередь изображение сознания (Bewußtseindarstellung), а не сообщение, рассказ (Bericht) о событиях» [Holthusen 1968, 226].

«Все же важным остается вопрос, не происходит ли дальнейшее развитие “пережитой речи” )erlebte Rede) в направлении “пережитого повествования” (erlebte Erzählung), т. е. в направлении такого повествования, на стиле которого лежит отпечаток не автора, а сознания героя. Тогда — при определенных условиях — это “пережитое повествование можно было бы действительно сравнить с монологом повествующего типа повествовательной формы от 1-го лица (Ich-Form)”» [Holthusen 1968, 230].

Исследуя поэтику в произведениях А. П. Чехова, А. П. Чудаков (1971) прослеживает эволюцию его повествовательной манеры и дает ее характеристику в трех периодах творчества писателя. Чеховское повествование в третий период (1895—1904 гг.) представляет собой не что иное, как НАП <Однако А. П. Чудаков еще не дает специального термина для обозначения НАП в произведениях А. П. Чехова>, ср.:

«В третий период (1895—1904) голос рассказчика занимает в повествовании главенствующее место. Повествование этого времени не стремится включить речь героя в “целом” ее виде, но в переделанном, переоформленном» [Чудаков 1971, 90].

«Слово подбирается не по признаку индивидуальной принадлежности данному персонажу, а по принципу тематического и общестилистического соответствия изображаемой среде. Такая фразеология образует лишь тонкий стилистический налет, некий едва ощутимый колорит стиля» [Чудаков 1971, 97].

Применительно к явлению НАП в литературоведческих исследованиях разных лет наблюдается стремление авторов терминологически обозначить данный феномен, но в рамках явления НПР. Так, Е. А. Гончарова (1975) говорит о «микроформах» НПР [Гончарова 1975]. Е. Я. Кусько (1980) выделяет с точки зрения «структурно-семантической репрезентации, синтаксической конгруэнции и семантической корреляции» «скрытую» НПР:

«В скрытой речи обязательно завуалирована действительная речь персонажа (субъектно-речевые регистры), в то время как в тематической НПР они не репрезентированы, поглощены авторским планом, передающим лишь общее содержание (тематическую) конденсацию речи персонажа, констатацию ее как факта. <…> Таким образом, к скрытой НПР в данном исследовании относятся те случаи, в которых персонажный план, абсорбированный авторским, скрытый или завуалированный, все же проявляется как в общих семантических связях, так и в отдельных субъектных речевых регистрах» [Кусько 1980, 51].

По В. Шмиду, НАП представляет собой «особый вид текстовой интерференции» («заражение», «скрытое, завуалированное цитирование», но, в отличие от «прямой номинации», не выделенное кавычками): 

«Если персональные признаки не отражают актуальное в данный момент состояние персонажа, а воспроизводят типичные для текста персонажа оценки и слова (как это имеет место в “Скверном анекдоте”), то можно говорить не о “заражении”, а о скрытом, завуалированном цитировании» [Шмид 2008, 361].

В работе В. Шмида показано отличие НАП от НПР, а также продемонстрированы их функции [Шмид 2008, 223—228].

В лингвистических исследованиях для смежных с НАП явлений предлагается разная терминология: А. Вежбицкая ([1970] 1982) использует термин «цитация» [Вежбицкая [1970] 1982], Р. Якобсон (1972) — «квазицитирование» [Якобсон 1972, 96], а Е. В. Падучева (1996) предлагает термин «цитирование» [Падучева 1996, 354—361]. В работе А. Вежбицкой речь идет об именных группах, которые используются для номинаций людей или физических объектов. Е. В. Падучева же указывает на важное различие НПР от «цитирования» (т. е. НАП):

«Феномен НПР <…> состоит в том, что повествователь передает персонажу свою функцию субъекта речи, между тем, цитирование (в нарративе) имеет место в том случае, если “вкрапление” голоса персонажа обнаруживается в высказывании, которое дается в целом от лица повествователя» [Падучева 1996, 354].

Таким образом, в истории исследования НАП важный вклад сделали филологические работы Н.А. Кожевниковой, в которых автор на материале советской прозы XX века выделила рассматриваемый вид текстовой интерференции в отдельный тип повествования. Тем самым произошел терминологический отрыв от смежных явлений, в том числе НПР.

Цель, материал и задачи настоящего исследования

В известных нам исследованиях НАП на примере художественной прозы других стран (кроме советской литературы XX в.) не изучалось. Если допустить, что процессы развития художественной литературы универсальны для разных стран, а также с учетом стремления нарратива к персонализации, то наличие НАП или отдельных его проявлений должно быть характерно и для немецкой прозы. Материалом для предлагаемого исследования послужил роман современного немецкого писателя Джона фон Дюффеля (von Düffel) «Лучшие годы» («Die besten Jahre», 2007). Проблема настоящей работы заключается в выявлении специфики текстовой интерференции в произведении фон Дюффеля. Данная работа ограничена исследованием таких форм текстовой интерференции, как НАП и прямая номинация в структуре нарратива. Для них характерна общая онтология: в обоих случаях тематические признаки в большей части принадлежат тексту нарратора, но не тексту персонажа. Основное внимание в предлагаемой работе посвящается исследованию семантики и структуры тестовой интерференции в НАП и прямой номинации, а также дистрибуции НАП и прямой номинации. В статье также рассматривается вопрос о степени насыщенности произведения НАП и прямой номинацией и степени развернутости / редукции реплики прямой речи в них.

Характеристика повествовательных форм и сюжета
в романе фон Дюффеля

В качестве факторов, определяющих своеобразие текстовой интерференции в художественном произведении, выступает специфика повествовательной формы: является ли повествование диегетическим или недиегетическим. Данная оппозиция в целом созвучна традиционному противопоставлению повествования от 1-го лица (Ich-Erzählung) и повествования от 3-го лица (Er-Erzählung). В диегетическом повествовании нарратор принадлежит диегезису (повествуемому миру) и повествует о своем собственном «Я» как участник повествуемой истории [см. Шмид 2008, 82]. Недиегетический нарратор, напротив, принадлежит экзегезису (собственно повествованию с сопровождающими изложение истории разъясняющими единицами текста: «объяснениями, истолкованиями, комментариями, размышлениями или метанарративными замечаниями нарратора» [Шмид 2008, 82]) и повествует не о самом себе как фигуре в диегезисе, а исключительно о других персонажах: «Диегетический нарратор распадается на две функционально различаемые инстанции — повествующее “Я” и повествуемое “Я”, между тем как недиегетический нарратор фигурирует только в экзегезисе» [Шмид 2008, 83].

Такой нарратор смотрит на все «извне», при этом он может «извне» комментировать и оценивать происходящее.

Чтобы увидеть художественную содержательность приводимых далее цифр, требуются хотя бы минимальные характеристики сюжета в рассматриваемом романе в терминах типологии повествовательных форм. Действие романа, в котором последовательно сочетаются диегетическое и недиегетическое повествование, происходит в современном Гамбурге и охватывает промежуток времени не больше месяца. Семья актеров, одним из которых является главный герой, ждет появления первенца (обоим супругам за сорок). В нарратив вплетаются воспоминания героя о его жизни. В центре внимания этих воспоминаний находятся глубоко личные взаимоотношения близких людей: герой вспоминает учителя греческого языка господина Мосгеймера; свою первую любовь Дорин; соперничество с лучшим другом Гансом-Петером в юности, отношения со своей женой Лизой. Эти воспоминания переданы в главах с точки зрения диегетического нарратора и составляют половину романа (9 из 18 глав). Для романа «Лучшие годы» (как для диегетического, так и для недиегетического повествования) характерна субъективность в изложении событий. В диегетическом повествовании романа доминируют «сцены» (в терминологическом смысле слова — драматизированный и потому насыщенный диалогами показ одного события). Главный герой романа помимо роли актора в диегезисе выполняет также функцию нарратора в экзегезисе, повествует о произошедших событиях истории и отображает диалоги других героев. Из мировосприятия главного персонажа проистекают его оценки других героев и происходящих событий. Сознание персонажа (в том числе и языковое) определяет лексику и фразеологию соответствующих фрагментов нарратива. В диегетическом повествовании при передаче «чужой речи» героев происходит «искажение» смысла, которое вызвано семантическими особенностями этой повествовательной формы. В качестве основных семантических особенностей диегетического повествования, которые обусловлены тем, что нарратор находится в одном мире вместе с другими персонажами, К. Н. Атарова и Г. А. Лесскис называют «достоверность», «субъективность» и «неполноту» повествования [Атарова / Лесскис 1980, 34]. В силу того, что в диегетическом повествовании нарратор не обладает «всезнанием», он повествует о речевом взаимодействии героев, участником которого он являлся сам, или о речи, переданной ему или услышанной им от других персонажей. Субъективности нарратива способствует также и то обстоятельство, что в рассмотренном романе недиегетическое повествование часто выступает в форме НПР, благодаря которой в произведении становятся ощутимыми «перволичность» точки зрения, ее принадлежность персонажу (а не нарратору), психологизм и лиричность повествования. Правда, недиегетическому повествованию субъективность свойственна в меньшей степени, чем диегетическому повествованию, поскольку в качестве основных детерминант, определяющих семантику недиегетического повествования, выступают «актуализованный вымысел», «произвольная степень полноты» и «произвольная степень объективности» [Атарова / Лесскис 1980, 39]. Указанные особенности двух последовательно сочетающихся друг с другом повествовательных форм откладывают отпечаток на специфику отображения «чужой» речи и текстовой интерференции в ткани нарратива.

Основными формами интерференции текста нарратора и текста персонажа являются НПР, НАП и прямая номинация. Кроме того, текстовая интерференция регулярно находит свое отражение в косвенной речи. В некоторых пограничных случаях, когда нарратор намеренно уподобляет речь персонажей к своей собственной нарраториальной речи (тексту нарратора),  можно говорить о текстовой интерференции и в  прямой речи:

«Понятие текстовой интерференции предполагает, что текст персонажа в повествовательном тексте тем или иным образом обрабатывается. Таким образом, мы имеем дело с более или менее выраженной нарраториальной трансформацией текста персонажа в повествовательном тексте. Между чистым текстом персонажа и чистым текстом нарратора располагается широкая гамма так или иначе смешанных форм, т. е. трансформаций текста персонажа с различной дистрибуцией признаков по тексту персонажа и тексту нарратора. Ступени такой трансформации условно обозначаются шаблонами передачи текста персонажа — прямая речь, косвенная речь, НПР» [Шмид 2008, 200].

То, как соотносятся стандартные формы «чужой» речи (что оказывается существенным для понимания особенностей текстовой интерференции) в произведении, показано в таблице 1:

Таблица 1. Количественное соотношение объема прямой, косвенной и несобственно-прямой речи в романе (объем в знаках, %, ранг)

Объем прямой речи в знаках72 812 (18,02%), I
Объем несобственно-прямой речи в знаках44 458 (11,02%), II
Объем косвенной речи в знаках12 198 (3,01%), III
Объем «чужой» речи в знаках129 468 (32,05%)
Объем всего текста в знаках403 920 (100%)

Таблица показывает, что в рассмотренном романе удельный вес стандартных форм «чужой» речи (прямой, косвенной речи и НПР) составляет практически 1/3 всего произведения. Такой относительно небольшой объем отображенной речи героев (внешней и внутренней) в исследованной прозе, вероятно, объясняется тем, что в исследуемом произведении сочетаются несколько точек зрения (диегетического и недиегетического нарратора). Как правило, в недиегетическом повествовании относительный объем «чужой» речи в принципе больше, чем в диегетическом повествовании, поскольку границы места и времени в таком нарративе шире и число персонажей больше, чем в диегетическом повествовании, всегда построенного «вокруг» одного героя-нарратора. Однако в романе «Лучшие годы» количество персонажей ограничено людьми из близкого окружения главного героя. Кроме того, пространство и время достаточно ограничены. <В современной прозе (по сравнению с прозой 2-й половины ХІХ и первых десятилетий ХХ вв.) удельный вес прямой речи героев существенно снизился. Это связано прежде  всего с воздействием кинематографа и с более общей семиотической тенденцией к все более концентрированной передаче всякой информации, в том числе художественной.> Примечательно также, что в этом произведении объем НПР незначительный и составляет 11,02%. В романе «Лучшие годы» НПР встречается преимущественно в главах с недиегетическим повествованием. Поскольку в структуре рассматриваемого романа коммуникация героев, отображенная посредством прямой речи, занимает существенное место как в количественном, так и в функционально-смысловом плане, то эта форма отображения «чужой» речи является одним из главных структурно-семантических средств организации нарратива. Главная функция прямой речи заключается в развертывании сюжетной линии. <Как показали наши исследования, основным назначением прямой речи в современной прозе средних форм на белорусском, русском и немецком языке является сообщение информации (о себе и о других), поскольку в ней преобладают речевые акты информативы) [Казанкова 2012 a, 130]>. Нельзя не увидеть, что в проанализированном произведении среди всех стандартных форм передачи «чужой» речи удельный вес косвенной речи минимальный. Возможно, это связано с «аналитической тенденцией косвенной речи при передаче “чужого” слова» [Волошинов 1930, 125] <«Аналитическая тенденция косвенной речи проявляется прежде всего в том, что все эмоционально-аффективные элементы речи, поскольку они выражаются не в содержании, а в формах высказывания, не переходят в том же виде в косвенную речь. Они переводятся из формы речи в ее содержание и лишь в таком виде вводятся в косвенную конструкцию…» [Волошинов 1930, 151]>. Результаты наших прежних исследований продемонстрировали, что современные авторы отдают предпочтение таким способам передачи «чужой» речи, в которых языковая сторона чужого высказывания выступает на первый план [см. Казанкова 2012 b, 79]. В романе «Лучшие годы» объемы косвенной речи и НПР уступают место не только прямой речи, но и другим формам передачи «чужого» высказывания, в которых возникает текстовая интерференция: НАП и прямой номинации.

Степень насыщенности произведения НАП и

прямой номинацией

Языковое своеобразие текста нарратора, его выбор слов из речевой сферы персонажа влияет на художественно-изобразительные и экспрессивные особенности литературного произведения. В свою очередь, размещение маркированных языковых средств в языковой ткани произведения, их «удельный вес» оказывает влияние на более содержательные уровни организации художественного текста. В аспекте текстовой интерференции представляют интерес два случая нестандартной передачи «чужого» слова:

а) вкрапления отдельных оценочно или стилистически окрашенных выражений персонажей в текст нарратора (НАП). В следующем примере словоупотребление персонажа внутри НАП подчеркнуто волнистой линией:

(1)  Noch glücklicher als wir war nur Frau Kublitschek, der gewis­sermaßen zwei Steine vom Herzen fielen, zum einen, weil wir uns doch nicht als verantwortungsscheues Schauspielerpärchen entpuppt hatten, das einen schlechten Einfluß auf die Nach­barschaft ausübte, zum anderen, weil sie als verantwortungsbewußte Karrieremutter jetzt ihren guten Einfluß auf uns ausüben konnte. Sie hatte uns den rechten Weg gewiesen, moralisch wie medizinisch, und konnte stolz sein auf das neue Leben, das in meiner Frau heranwuchs. Es verstand sich, daß Frau Kublitschek keine Gelegenheit ausließ, den Bauch meiner Frau zu tätscheln und in Tuchfühlung mit ihm zu bleiben [Düffel 2007, 42].

Из контекстуального окружения понятно, что подчеркнутые слова относятся к оценочному горизонту и лексико-фразеологическому составу речи госпожи Кубичек, соседки главного героя. Благодаря оценочности антонимического характера фразеология госпожи Кубичек отчетливо выделяется на фоне нейтрального текста диегетического нарратора: в первом случае словоупотребление героини несет негативную оценку, во втором случае для него характерна положительная коннотация. В данном примере можно говорить о проявлениях в тексте нарратора НАП, которое, по мысли Н. А. Кожевниковой, выступает как «непрямая форма художественной речи» [Кожевникова 1976, 284], а также является субъективной формой повествования нарратора.

б) Прямая номинация, которая обязательно заключена в кавычки, В. Шмид характеризует ее так: «“вкрапление” отдельных слов из текста персонажа в повествовательный текст, который в общем носит более или менее нарраториальный характер» [Шмид 2008, 206].

В следующем примере видно, как реплика персонажа в прямой речи появляется далее в тексте нарратора в виде прямой номинации, однако уже в слегка сокращенном виде. В цитате прямая речь подчеркивается простой линией, прямая номинация — прерывистой линией и, наконец, НАП — волнистой линией:

(2) „Ich will mit dir alt werden,“ hatte Lisa damals gesagt und gelächelt, als sei es eine Liebeserklärung, doch es klang wie eine Drohung. Ich wußte zunächst nicht so recht, was ich davon halten sollte. Wenn sie sich gewünscht hätte, mit mir jung zu bleiben, hätte ich sie sofort verstanden, aber „mit dir alt werden“ hörte sich nicht gerade verlockend an. Inzwischen genieße ich es sehr, mit ihr älter geworden zu sein [Düffel 2007, 35].

В приведенном примере персональные оценки Лизы в прямой номинации маркированы кавычками, тем самым диегетический нарратор показывает свое дистанцированное отношение к ее оценкам. Затем эта дистанция уменьшается, поскольку в последней фразе реплика Лизы трансформируется и является одной из модификаций НАП. Однако стилистический налет, а также отчужденность «чужого» слова в тексте нарратора сохраняется. То, каков удельный вес НАП и прямой номинации в общей повествовательной массе, видно по табличным данным, представленным ниже.

Таблица 2. Степень насыщенности произведения НАП и прямой номинацией (объем в знаках, %, количество случаев).

Объем несобственно-авторского повествования20 755 (5,1%), 58
Объем прямой номинации23 432 (5,8%), 80
Объем всего текста в знаках403 920 (100%)

Из таблицы 2 следует, что в романе фон Дюффеля общий удельный вес НАП и прямой номинации составляет 11,9% от объема всего текста. Видно также, что доля прямой номинации незначительно выше, чем объем отдельных фрагментов НАП, хотя частота случаев, в которых встречается прямая номинация, существенно выше. К распространению прямой номинации в романе ведут такие черты нарратива, как его лиричность, и повышенный психологизм, ретроспективность повествования. Сходства в удельном весе НАП и прямой номинации легко объяснить обширным контекстом, в котором находятся семантически насыщенные единичные вкрапления из словоупотребления персонажа в НАП, тогда как в одном отдельном примере с редуцированной прямой речью может быть представлено большее число случаев прямой номинации. В этой связи более интересной оказывается степень насыщенности отдельных текстовых фрагментов словоупотреблением персонажа. Во многих случаях в отдельном пассаже встречается несколько разных примеров с прямой номинацией, в то время как для отдельного отрезка НАП в большинстве случаев характерно наличие только одного (реже двух-трех, а в исключительных случаях — четырех) слов из речевой сферы персонажа, ср.:

(3) In der Truman-Show unseres Alltags kam dieses Extra-Zim­mer nicht vor. Es war kein Luxus, sondern nur ein toter Winkel. Zunächst hatten wir überlegt, es zum Gästezimmer umzu­funktionieren, aber wir waren mittlerweile in einem Alter, in dem es unseren Gästen und uns lieber war, im eigenen Bett zu schlafen und den nächsten Vormittag für sich alleine zu haben. [Düffel 2007, 39]

(4) Er bevorzugte seit jeher eine gewählte Ausdrucksweise, und seine Arbeit als Staatsanwalt der Freien und Hansestadt Hamburg hatte diese Neigung offenbar noch verstärkt. Schon zu Stendaler Zeiten pflegte er zu sagen, das Opfer eines Verbrechens sei „verstorben“, er vermied den Aus­druck „tot“. Und wenn er von einem Essen schwärmte, hieß es nicht „lecker“, sondern „ein schmackhaftes Mahl“ [Düffel 2007, 71].

Так, в третьем примере в НАП диегетический нарратор использует только одно слово главного героя и его жены TrumanShow, которое ранее фигурировало в тексте диегетического нарратора как прямая номинация.„Truman-Show“, wie wir unseren Alltag nennen, weil er uns zu schön vorkommt, um wahr zu sein [Düffel 2007, 33].> В примере 4 представлены четыре прямые номинации из речевой сферы Ганса-Петера, которые способствуют большей концентрации лексики персонажа в текстовой интерференции.

Таким образом, степень насыщенности словоупотреблением персонажа как отдельных пассажей, так и всего произведения в целом выше в случаях с прямой номинацией, а не в НАП. Благодаря этому во фрагментах с НАП текстовая интерференция представлена в менее концентрированном виде. В повествовательных фрагментах с прямой номинацией смысловые пласты из разных коммуникативных плоскостей (текста нарратора и текста персонажа) более тесно накладываются друг на друга и взаимодействуют друг с другом.

Семантика текстовой интерференции

Для проявлений НАП в романе «Лучшие годы» характерны типичные семантически насыщенные слова и выражения персонажей, которые играют ключевую роль в романе. Поэтому НАП используется не для характерологии языкового и коммуникативного образа персонажа, а для квинтэссенции его речевого поведения. В тексте нарратора употребляются следующие лейтмотивные повторяющиеся слова, которые и составляют семантическое ядро НАП (Obsklappt вместо имени собственного будущего ребенка, TrumanShow для номинации собственных будней и Groß­elternEltern для обозначения ровесников, у которых уже появились внуки), например:

(5) Es machte ihn glücklich, daß Obsklappt und sie sich eines re­gen Appetits erfreuten. Er konnte es kaum erwarten, sie weiter wachsen und werden zu sehen. Ihm schien die Rolle des Versor­gers und Ernährers schon zum Greifen nah, als er den Toaster ein weiteres Mal herunterdrückte mit einer Scheibe für Obs­klappt und einer Scheibe für sie. Seine Liebesgeschichte als Va­ter und Ehemann war in vollem Gange. [Düffel 2007, 53].

Указанные лейтмотивные слова употребляются в НАП не только в диегетическом, но и в недиегетическом повествовании (что видно из приведенного выше примера). Характерной особенностью НАП в рассматриваемом романе является то, что в НАП в большинстве случаев фигурируют типичные слова самого главного героя, который часто является диегетическим нарратором. В этом случае перед нами «скрытое, завуалированное цитирование» [Шмид 2008, 220]. Эти слова не содержат ярко выраженную оценочность. Дистанция между ними и текстом нарратора незначительная. Тем не менее, в НАП между текстом диегетического нарратора и ключевыми лейтмотивными словами персонажей также возникают диалогические отношения: «Наконец, диалогические отношения возможны и к своему собственному высказыванию в целом, к отдельным его частям и к отдельному слову в нем, если мы как-то отделяем себя от них, говорим с внутренней оговоркой, занимаем дистанцию по отношению к ним, как бы ограничиваем и раздваиваем свое авторство» [Бахтин 1972, 315].

Семантика типичных слов из речевой сферы персонажа в НАП практически нейтрализована, в тексте нарратора они узнаются только в силу частых повторов в прямой речи и в НАП (что и составляет их лейтмотивность).

При указанной нейтрализации оппозиции текста нарратора и текста персонажа узнаваемость НАП уменьшается, становится трудно отличить его от текста нарратора: «Во многих текстах, выдержанных в НАП, текст персонажа и текст нарратора оказываются неотделимыми друг от друга. Эта слитность их как раз и соответствует основной тематической функции текстовой интерференции, заключающейся в передаче внутренних процессов» [Шмид 2008, 226].

Однако, учитывая то, что в романе «Лучшие годы» недиегетическое повествование в ряде случаев также субъективно, то и здесь можно говорить о тенденции к нейтрализации указанных оппозиций, даже и на лексическом уровне. Хотя в главах с диегетическим повествованием дистанция между текстом нарратора и словоупотреблением главного героя в НАП отсутствует.

Когда в НАП с диегетическим повествованием употребляется фразеология других (часто второстепенных) персонажей, то в этих случаях дистанция между текстом нарратора и персонажа все же больше, поскольку лексика персонажей часто носит оценочный характер, и нарратор дистанцируется от этих оценок:

(6) Dabei wurden wir noch bis vor wenigen Monaten von den Kublitscheks als kinder- und verantwortungslose Doppelverdie­ner schief angesehen. [Düffel 2007, 41]

В приведенном примере подчеркнутое выражение из лексико-фразеологического состава речи семьи Кубичек несет ярко выраженную негативную оценку и именно поэтому очень легко выделяется на нейтральном фоне текста нарратора. В отличие от словоупотребления главного героя в НАП, в котором между текстом нарратора и нейтральной лексикой главного героя существует очень тонкая грань, в случае со словами других (часто второстепенных) персонажей границы между текстом нарратора и текстом персонажа отчетливы.

Читатель узнает лексику главного героя в общем повествовательном потоке только благодаря ее представленности ранее в диалогах персонажей. В НАП оценка, которая заключена в слове героя, приближается или совпадает с оценочной позицией диегетического нарратора. В НАП голоса героев на фоне обширного текста нарратора «проступают отдельными пятнами» [Чудаков 1971, 88]. Используя отдельные слова и выражения персонажей в НАП, нарратор стремится выявить общую позицию героев, а не выразить их оценки. Именно поэтому он отдает предпочтение формам своей собственной нарраториальной речи. В романе «Лучшие годы» НАП выступает как способ организации отдельных текстовых фрагментов: в единичных вкраплениях словоупотребления героев в повествовательный текст отсылка к тексту персонажа завуалирована, поэтому персональная точка зрения в НАП влияет на текст нарратора незначительно. НАП производит впечатление частичного внедрения повествования в сферу главного героя и других персонажей. В НАП близость нарратива к тексту персонажа мала, так как оно (НАП) тяготеет к нейтральным лексическим средствам. Единичные вкрапления из лексико-фразеологического состава речи героев выступают здесь в качестве яркой цитаты из речи героя или даже только как намек на речь, в котором, однако, нередко дается квинтэссенция речевого поведения героя в конкретном эпизоде, а иногда и суть его характера.

В прямой номинации оценки, содержащиеся в цитатах из прямой речи героя, как правило, не совпадают с оценочной позицией нарратора, поскольку в прямой номинации часто фигурируют слова не главного героя, а второстепенных персонажей. Их лексика нередко несет отрицательную коннотацию. В романе «Лучшие годы» прямая номинация часто содержит метаязыковое указание на принадлежность определенному персонажу. Кроме того, о принадлежности данной лексики самим персонажам свидетельствует ее стилистическая «чуждость» тексту нарратора (см. примеры 2, 4, 7, 8, 11, 12).

Таким образом, в романе «Лучшие годы» НАП представляет собой единичные вкрапления фразеологии персонажей в текст нарратора. В романе не всегда можно с уверенностью сказать, есть ли в тексте нарратора оценки персонажа или только его словоупотребление. В недиегетическом повествовании, а также в случаях с прямой номинацией они выделяются рельефнее и более контрастны по отношению к общей тональности повествования нарратора. В НАП (особенно в диегетическом повествовании) происходит конвергенция текста нарратора и текста персонажа (стилистическое сближение), поскольку лексика персонажей по своим стилистическим признакам не отличается от текста нарратора. В прямой номинации, напротив, наблюдается их дивергенция (расхождение по лексическим и стилистическим признакам).

Структура текстовой интерференции

Исходя из модели текстовой интерференции, предложенной в работе В. Шмида [Шмид 2008, 188—228], в данной статье выработана общая структура текстовой интерференции для НАП и прямой номинации, встречающихся в рассмотренном романе. В настоящей статье модель В. Шмида несколько модифицирована, поскольку она показывает только наличие или отсутствие «голоса» нарратора или персонажа в повествовательном отрезке, а градуальный характер соотношения текста нарратора и текста персонажа в аспекте текстовой интерференции она не учитывает. Отсюда в нашей видоизмененной модели наличие в соответствующем столбце нескольких знаков «Х»: три знака «ХХХ» показывают доминирование определенного признака в тексте нарратора или в тексте персонажа, два знака «ХХ» — наличие определенного признака в меньшей степени, один знак «Х» — его минимальную представленность. Для большей наглядности в таблице используется знак «—» (для обозначения того, что определенный признак в тексте отсутствует). И, наконец, знак в скобках (Х) показывает, что определенный признак в некоторых случаях может отсутствовать, но необязательно.    

В концепции В. Шмида суть интерференции заключается в том, что в отдельном нарративном отрезке одновременно одни признаки отсылают к тексту нарратора, другие — к тексту персонажа. Анализ набора из восьми признаков может приблизить к пониманию особенностей текстовой интерференции в конкретном произведении. Так, тематические признаки свидетельствуют о возможных различиях текстов нарратора и персонажа по характерным для них темам (в следующей далее таблице эти признаки находятся под номером 1). Оценочные признаки (под номером 2) говорят о различиях текстов нарратора и персонажа в оценке «отдельных тематических единиц» или «смысловой позиции вообще» [Шмид 2008, 194]. Лицо местоимений и глаголов, а также употребление времени глагола могут быть также дистинктивными признаками для текстов нарратора и персонажа (в таблице они обозначены соответственно под номерами 3 и 4). Для номинации пространственно-временных объектов в текстах нарратора и персонажа могут использоваться разные указательные системы (признак номер 5). Признаки языковой функции (в понимании К. Бюлера [Bühler 1934]), т. е. изображающая, экспрессивная или апеллятивная функция, в некоторых случаях могут с разной стороны характеризовать тексты нарратора и персонажа (признак 6). Для обозначения одних и тех же объектов в тексте нарратора и персонажа может быть использована разная лексика (признак 7). И, наконец, тексты нарратора и персонажа могут дифференцировать различные синтаксические структуры [см. Шмид 2008, 194—195].

Итак, структура для большинства случаев НАП в романе «Лучшие годы» может выглядеть следующим образом (см. примеры 1, 2, 3, 5, 6):

  тема2.
оцен.
3.
лицо
4.
время
5.
указ.
6.
функ.
7.
лекс.
8.
синт.
текстнарратораХХХХХ(Х)ХХХХХХХ
текст персонажаХ(Х)ХХ

Так, исходя из постоянного наличия двух «голосов» в НАП, но учитывая то, что основную нить повествования ведет нарратор, тематические признаки во всех случаях НАП в большей степени принадлежат тексту нарратора, хотя наличие словоупотребления из речевой сферы персонажа накладывают отпечаток на тему (в таком случае перед нами градуальная оппозиция, которая показывает разную степень проявления определенного признака). В НАП оценки персонажей могут быть выражены не ярко, а пунктирно (как в примерах 2 и 5), тогда по данному признаку текстовая интерференция стремится к нейтрализации оппозиции (отсюда в таблице в соответствующей графе знак (Х)). В других случаях отрицательные оценки характерны только для текста персонажа, как в примерах 1 и 6 (тогда мы имеем дело с привативной оппозицией). Привативная оппозиция характерна также для признаков лицо, время и синтаксис (наличие этих признаков характерно для текста нарратора). Привативная оппозиция может быть свойственна и для признаков указательных систем, как в примере 1, в котором его наличие в тексте нарратора подтверждает дейктик jetzt. Однако в большинстве случаев в текстах нарратора и персонажа по признаку указательных систем происходит нейтрализация оппозиции (см. примеры 2, 5, 6). Градуальная оппозиция характерна не только для тематических, но и для лексических признаков и признаков языковой функции.

Благодаря графическому выделению для прямой номинации характерна более ярко выраженная двуакцентность, чем для НАП. <В понимании В. Шмида, двуакцентность близка к идеологической разнонаправленности, острому столкновению оценочных позиций нарратора и персонажа [Шмид 2008, 226].> В прямой номинации в преобладающем большинстве примеров цитируется «чужая» речь других персонажей, как правило, с ярко выраженной оценкой, как в примере 7 (хотя в некоторых случаях оценки могут и отсутствовать, как в примере 8). Прямая номинация легко вычленяется из повествования. Благодаря этому дистанция между нарратором и персонажем становится более четкой.

(7) Für die Wortführer der Klasse, die sich sexuell be­sonders aufgeklärt gaben, galt es als ausgemacht, daß Herr Dr. Moosheimer „schwul“ war — ein Ausdruck, welcher der grie­chisch gewandeten Homophilie des Altphilologen wenig gerecht wurde. [Düffel 2007, 26]

(8) Er befürchtete, daß Lisa sich über das Problem mit HCs „unerfülltem Kinderwunsch“ noch immer nicht ganz im klaren war und vorhatte, weiterhin freimütig über ihre Schwangerschaft zu plaudern. 113 [Düffel 2007, 113]

Структуру текстовой интерференции для прямой номинации в романе «Лучшие годы» можно представить в табличном виде следующим образом:

 1.
тема
2.
оцен-ка
3.
лицо
4.
вре-мя
5.
указ.
6.
функ.
7.
лекс.
8.
синт.
9.
граф.
текстнарратораХХХХХ(Х)ХХХХХХХ
текст персонажаХ(Х)(Х)Х(Х)Х(Х)Х

Легко видеть, что структура тестовой интерференции в прямой номинации практически совпадает со структурой текстовой интерференции НАП. Единственное существенное отличие прямой номинации от НАП состоит в наличии графических признаков, которые оказываются релевантными для текста персонажа. Важной оказывается также и степень насыщенности определенного фрагмента номинациями из прямой речи героев, которая в прямой номинации оказывается выше, чем в НАП, как в примере 4.

Таким образом, за исключением наличия графических признаков в прямой номинации, структура текстовой интерференции в НАП и прямой номинации по распределению многих признаков между текстом нарратора и персонажа практически совпадает.

Дистрибуция НАП и прямой номинации

Для понимания сущности текстовой интерференции в НАП и номинациях из прямой речи героев большую роль играет та информация, которая представлена в их контекстуальном окружении. Эта информация может быть разной, при этом авторская индивидуальность может проявляться в предпочтении тех или иных видов информации. Далее будет показано, какие лексические единицы формируют картину коммуникации и, соответственно, текстовой интерференции в ее нарраториальном преломлении в НАП и в номинациях из прямой речи героев.

Для НАП в большей степени, чем для прямой номинации существенной оказывается дистрибуция той повествовательной формы, в которой оно встречается. Как показал проведенный анализ, случаи НАП чаще представлены в диегетическом повествовании (42 примера из 58). Возможно, это связано с семантикой и прагматикой основных лейтмотивных слов в НАП. Как было продемонстрировано выше, эти слова затрагивают глубоко личную сферу главного героя, так что их семантика находится в корреляции с семантикой диегетического повествования.

Более близкий контекст показывает, что НАП сочетается с разными формами «чужой» речи, которые могут или подготавливать НАП, или вырастать из него, или включать его в себя. В некоторых случаях НПР включает в себя НАП:

(9) Wenn Obsklappt einmal auf der Welt war, würde es keinen Spielraum mehr geben für den Unterschied zwischen den Großeltern-Eltern aus Überzeugung wie den Ku­blitscheks und den Großeltern-Eltern aus Zufall wie uns. Das Gefühl von Unwirklichkeit würde verblassen angesichts der Macht des Faktischen. Obsklappt würde mit dem Spielzeug der Kublitschek-Zwillinge spielen, in ihre Strampelanzüge hinein­wachsen, in dieselbe Krippe, denselben Kindergarten und auf dieselbe Grundschule gehen wie sie, er würde ein Kublitschek- Drilling werden und mit den beiden um die Häuser ziehen, während wir, seine schon etwas gebrechlichen Großeltern-El­tern, fast zeitgleich mit den Kublitscheks das Licht löschen wür­den, latent in Sorge wie so viele alte Menschen, die die Welt nicht mehr verstehen, und bar jeder Erinnerung daran, daß auch wir einmal anders waren. [Düffel 2007, 44]

В приведенном примере, который представляет собой не что иное, как размышления главного героя о будущем собственного ребенка в форме НПР, включены отдельные выражения из словоупотребления героя. Таким образом, НАП находится внутри НПР.

Наконец, прямая речь может подготавливать НАП, как в следующем примере:

(10) „Du bist süß“, sagte sie mit einem Spritzer Himbeermarme­lade im Mundwinkel. Er selber fand sich überhaupt nicht süß, im Gegenteil, aber ihr Lächeln war so überwältigend rund und voll, daß sein Ernst dem nicht standhielt. [Düffel 2007, 65]

Нельзя не увидеть, что в приведенной цитате НАП непосредственно вытекает из прямой речи, что является достаточно распространенным случаем дистрибуции НАП в романе «Лучшие годы».

Если сравнить соотношение повествовательных форм, в которых чаще всего встречаются НАП и прямая номинация, станет очевидно, что прямая номинация чаще представлена в недиегетических фрагментах повествования (это составляет 45 случаев из 80). Это может быть связано с семантикой недиегетического повествования, в котором среди всех форм текстовой интерференции доминирует прямая речь [Казанкова 2012 b, 78]. Аналогичные процессы, видимо, происходят и с редуцированной формой прямой речи — прямой номинацией.

Что касается контекстуального окружения прямой номинации, следует отметить, что в романе «Лучшие годы» достаточно распространенной дистрибуцией являются случаи с прямой номинацией, в которых происходит переход от прямой речи к НАП посредством прямой номинации, как в примере 2.

В исследованном романе не менее часто встречаются случаи такого контекстуального окружения прямой номинации, когда она вообще не фигурировала в прямой речи, но благодаря кавычкам и метаязыковому указанию на ее источник понятно, что перед нами сокращенный вид прямой речи героев. Ведь в художественном тексте цитируется далеко не все, что реально мог сказать персонаж. Так возникает еще большая отчужденность ״слова״ персонажа от текста нарратора:

(11) Trotzdem be­wertete Herr Dr. Moosheimer seine mit dem Wörtchen „man­gelhaft“ immer noch arg beschönigten Leistungen am Schuljah­resende als „ausreichend“ und rettete damit gleich mehrmals seine Versetzung. [Düffel 2007, 26].

В ряде случаев для прямой номинации характерна такая дистрибуция, когда фраза из прямой речи персонажа предстает сокращенно в косвенной речи или НПР, например:

(12) Und wenn wir mit Blick auf unseren Umzug sagten, wir würden uns „verändern“, kamen wir der Wahrheit damit näher als gedacht. [Düffel 2007, 40].

Так возникает цитация второй степени: в приведенном примере диегетический нарратор передает свою реплику и реплику своей жены в косвенной речи, в которой в то же время фигурируют и отдельные семантически насыщенные номинации из их предыдущих разговоров в прямой речи. Важность отдельных лексических единиц, попавших в прямую номинацию из прямой речи, усиливается благодаря неоднократным повторам этих номинаций в тексте нарратора. В романе «Лучшие годы» указанные виды дистрибуции прямой номинации являются типичными и формируют специфический рисунок в ткани повествования.

Таким образом, в романе «Лучшие годы» НАП чаще встречается в диегетическом повествовании (что обусловлено семантикой лейтмотивных слов, которые находятся в определенной корреляции с семантикой повествования от 1-го лица), между тем прямая номинация преобладает в недиегетическом повествовании. На фоне такого повествования в силу его семантики, а также благодаря метаязыковым указаниям на принадлежность речи, нередко негативно окрашенные номинации из прямой речи второстепенных героев выступают более рельефно. Более близкое контекстуальное окружение НАП образуют основные формы текстовой интерференции (прямая речь и НПР). Прямая номинация часто является связующим звеном при переходе нити повествования от прямой речи к НАП. Однако нередко она используется как цитата в цитате, поскольку находится внутри косвенной речи или НПР. В большинстве случаев в повествовательном пространстве нарратива прямая номинация в силу избирательности текста нарратора не фигурирует в прямой речи.

Степень развернутости / редукции цитаты

В современной прозе все реже встречаются относительно законченные «сцены» общения; диалоги все дальше отходят от «обмена репликами»; сюжетообразующие, повествовательные возможности «чужой» речи практически не используются. Основным назначением прямой речи становится как бы «документальное» (поэтому цитатное) свидетельство о персонаже, релевантное не для сюжета, а для характеристики персонажа. При этом диалог нередко представлен отдельной (изолированной) репликой, которая становится главной речевой характеристикой персонажа [Казанкова 2012 a, 72]. Аналогичные процессы происходят как в отображении редуцированной формы прямой речи — прямой номинации, так и в НАП, что позволяет нам говорить о редукции не только исходной цитаты, но и картины коммуникации в произведении: «Нарратор часто “свертывает” мышление того или иного персонажа, сводя его до характерных выражений» [Шмид 2008, 207].

В рассмотренном романе редукция коммуникации в НАП обнаруживается в том, что НАП выступает не как тип повествования, а как средство структурно-семантической организации отдельных фрагментов нарратива. В этих фрагментах представлены отдельные проявления НАП  в виде единичных вкраплений в текст нарратора (см. примеры 1, 3, 5, 6, 9, 10). Для прямой номинации также чаще характерны традиционные однокомпонентные лексические «вкрапления», реже двух- и трехкомпонентные лексические сочетания (см. примеры 2, 4, 7, 8, 11, 12).

Таким образом, в НАП и прямой номинации возникает редукция реплики из прямой речи, что способствует конденсации художественных смыслов.

Выводы

В романе Джона фон Дюффеля «Лучшие годы» помимо основных форм (косвенной речи и НПР) текстовая интерференция находит свое выражение в виде единичных проявлений НАП и редуцированного типа прямой речи — прямой номинации. Среди стандартных форм отображения «чужой» речи прямая речь остается основным структурно-семантическим средством организации нарратива, а удельный вес косвенной речи минимальный.

В случаях с прямой номинацией степень насыщенности текста нарратора словоупотреблением персонажа в целом выше, между тем во фрагментах с НАП фразеология героев в текстовой интерференции представлена менее концентрированно.

В НАП (особенно в диегетическом повествовании) происходит стилистическая конвергенция текста нарратора и текста персонажа, поскольку лексика персонажей по своим стилистическим признакам и оценкам не отличается (или отличается незначительно) от текста нарратора. В прямой номинации, напротив, наблюдается стилистическая дивергенция, так как словоупотребление персонажей носит ярко выраженную оценку. Благодаря этому границы между текстом нарратора и прямой номинацией ощущаются более рельефно, чем в НАП.

За исключением наличия графических признаков в редуцированной прямой речи, структура текстовой интерференции в НАП и прямой номинации по распределению многих признаков между текстом нарратора и персонажа практически совпадает. Для структуры текстовой интерференции характерны как градуальные оппозиции (по тематическим, функциональным и лексическим признакам), так и привативные оппозиции (по всем остальным признакам). В некоторых случаях в НАП и прямой номинации по признакам указательных элементов происходит нейтрализация оппозиции (в НАП чаще, чем в прямой номинации).

НАП чаще встречается в диегетическом повествовании (что обусловлено семантикой лейтмотивных слов, которые находятся в определенной корреляции с семантикой повествования от 1-го лица), тогда как прямая номинация преобладает в недиегетическом повествовании. Более близкое контекстуальное окружение НАП составляют основные формы передачи «чужой» речи (прямая речь и НПР), в то время как прямая номинация часто находится в косвенной речи или НПР. Так, дистрибуция НАП и прямой номинации образует феномен «цитаты в цитате», или цитации второй степени, что способствует конденсации коммуникативных смыслов в одном повествовательном отрезке. Прямая номинация часто является переходной ступенью в развертывании нити повествования от прямой речи к НАП. В большинстве случаев прямая номинация ранее в прямой речи не встречалась, и узнается благодаря кавычкам и метаязыковому комментарию.

Для романа «Лучшие годы» в случаях с такими формами текстовой интерференции, как НАП и прямая номинация, характерна избирательность. Единичные вкрапления из оценочного горизонта и речевой сферы персонажа в НАП, как и однокомпонентные номинации из прямой речи являются одним из проявлений редукции коммуникации в нарративе.

Литература

Андриевская А. А.

1967 — Несобственно-прямая речь в художественной прозе Луи Арагона. Киев, 1967.

Атарова К. Н., Лесскис Г. А.

1980 — Семантика и структура повествования от третьего лица в художественной прозе // Известия АН СССР. СЛЯ. 1980. № 4. С. 33—46.

Бахтин М.

1972 — Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972.

Вежбицкая А.

1982 — Дескрипция или цитация? // НЗЛ. Лингвистика и логика (проблемы референции). Вып. 13. М., 1982. С. 237—262.

Волошинов В. Н.

1930 — Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке. Л., 1930.

Гончарова Е. А.

1975 — Микроформы несобственно-прямой речи и их стилистическое использование в авторском повествовании // Стилистика художественной речи. Вып. 2. Л., 1975.

Казанкова Е. А.

2012 a — Лингво-семиотические закономерности отображения коммуникации в прозе: Монография. Саарбрюкен, 2012.

2012 b — «Чужая речь» в нарративе: соотношения стандартных форм (на материале современного немецкого романа) // Вестник МГЛУ. Сер. 1. Филология. № 2 (57). С. 73—80.

Кожевникова Н. А.

1971 — О типах повествования в советской прозе // Вопросы языка современной русской художественной литературы. М., 1971. С. 97—163.

1994 — Типы повествования в русской литературе XIX—XX вв. М., 1994.

Кусько Е. Я.

1980 — Проблемы языка современной художественной литературы: несобственно-прямая речь в литературе ГДР. Львов, 1980.

Падучева Е. В.

1996 — Семантика нарратива // Падучева Е. В. Семантические исследования. М., 1996. С. 193—418.

Соколова Л. А.

1968 — Несобственно-авторская (несобственно-прямая) речь как стилистическая категория. Томск, 1968.

Фаворин В. К.

1950 — О взаимодействии авторской речи и речи персонажей в языке трилогии Гончарова // Известия АН СССР. СЛЯ. 1950. Т. 9. Вып. 5. С. 351—361.

Чудаков А. П.

1971 — Поэтика Чехова. М., 1971.

Шмид В.

2008 — Нарратология. М., 2008.

Якобсон Р.

1972 — Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972. С. 95—113.

Bühler K.

1934 — Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktionen der Sprache. Frankfurt / M., 1978.

Düffel Jo.

2007 — Beste Jahre. Köln, 2007.

Holthusen Jo.

1968 — Stilistik des «uneigentlichen» Erzählens in der sowjetischen Gegenwartsliteratur // Die Welt der Slaven. 1968. Bd. 13. S. 225—245.

Spitzer L.

1923 — Sprachmengung als Stilmittel und als Ausdruck der Klangphantasie // Spitzer L. Stilstudien II. München, 1928. S. 365—497.